И она, Царица Мира, подательница жизни и любви, услышала меня в тот день. Она спустилась с небес и принесла мне все, что я у нее просила, — и даже то, о чем я не могла помыслить в самых сумасбродных мечтаниях.
Вечером я отправилась к папеньке в лабораторию, чтобы поведать ему свой замысел. Дом Леонардо был теперь во Флоренции, в боттеге маэстро Верроккьо, но семью ему заменял в этом городе отец, жестокосердный и черствый человек, не питавший к сыну никаких чувств. Мне думалось даже, что Пьеро презирает своего первенца — живое свидетельство главного в его жизни неуспеха. Ни одна из двух жен не зачала ему законного наследника, а его единственный сын так и остался бастардом, произведенным на свет бедной девушкой, которую гордецы и честолюбцы да Винчи сочли недостойной для Пьеро партией. Учитывая полное невнимание со стороны отца, Леонардо был во Флоренции все равно что круглый сирота. Он нуждался в семейной опеке, то есть во мне.
Словом, я задумала тоже податься во Флоренцию и открыть там аптечную лавку. Продав мамины кольца, я рассчитывала выручить достаточно средств, чтобы снять скромное жилье, пока не смогу сама зарабатывать себе на жизнь.
Папенька присел на табурет рядом с атенором и задумался, опустив голову на грудь и прикрыв веки. Он молчал бесконечно долго, мне же не терпелось услышать мнение своего любимого учителя и премудрого наставника. Наконец папенька слегка сжал колени пальцами, покрытыми пятнами от травяных настоек и прокаленных порошков, и сказал:
— У тебя, конечно, хватит знаний, чтобы держать аптеку, но мне совсем не нравится идея поселиться в этом городе одной. Сдается мне, что для одинокой женщины Флоренция — наихудшее место.
— Что делать, придется выкручиваться! — отрезала я, разочарованная его словами.
С лица папеньки меж тем не сходило особое выражение чрезвычайной сосредоточенности, всегда сопровождавшее его раздумья о величайших тайнах мироздания или сложнейшие математические подсчеты.
— Что, если тебе отправиться во Флоренцию… — он многозначительно помолчал, — переодевшись мужчиной?
— Мужчиной?..
— Юношей. Тебе сейчас тридцать один год, — рассуждал он вслух, — а мужчиной ты будешь выглядеть от силы на двадцать. — Он испытующе посмотрел на меня:
— Ты высокая, так что, по крайней мере, рост тебя не выдаст. Но тебе, конечно, надо поучиться разговаривать низким голосом.
Я слушала папеньку, разинув рот. Но, понемногу проникаясь выполнимостью его предложения, ощутила, как меня охватывает радостное волнение.
— Двадцать лет — маловато для ученого аптекаря, — принялась взвешивать я. — Но я могу сказать, что обустроить лавку меня послал хозяин, мой дядя… который вскоре прибудет.