— Тогда, быть может, вам стоит поторопиться, — задумчиво произнесла Родичева. — Насколько я знаю, «Крейсер» должен сделать еще остановку на Уналашке. Вы могли бы договориться, чтобы баркас немедленно доставил вас через залив — осень стоит замечательная. Я не припомню здесь такой долгой теплой погоды, так что вы имеете все шансы осуществить задуманное. О, вы опять погрузились в раздумья? Михаил Александрович! То, как вы прямо сейчас говорили со мною о баронессе, заставляет меня думать, что чувства ваши более значительны, чем вы пытаетесь представить нам, оберегая свои душевные раны от окружающих вас людей, насколько полно вы бы ни доверяли нам или кому другому. Прошу вас, не стесняйтесь своих чувств! Поверьте, созерцать влюбленность — счастье, и, дозволяя нам видеть столь прекрасные отношения, вы делаете счастливыми и нас. Любовь возвышает даже того, кто стал лишь ее безмолвным свидетелем, и мне много ценнее в вашем характере эта невольная слабость, нежели сила гордеца, который никогда не признается, что способен и готов бежать за дорогим для него существом на край света, плыть через моря и сражаться с ветряными мельницами…
Увы! Страстный монолог Екатерины Петровны, хотя и возымел на Репнина должное действие, оказался напрасен — «Крейсер» был буквально сметен внезапно прорвавшимся в залив штормом, — утлое суденышко трепало на волнах, как спичечную коробку или щепку, бросая из стороны в сторону, и корабль то и дело опасно черпал ледяную воду то с левого борта, то с правого, рискуя оказаться погребенным в пучине вместе со всем экипажем, так что капитан, выразив князю свое сожаление, принужден был спешно повернуть с полпути обратно в Ново-Архангельск. И Репнин вернулся на Ситку ни с чем, чтобы найти утешение в обществе милых Родичевых и их чудесных детей, но, слушая, как поет на своих музыкальных гостиных Екатерина Петровна, Михаил неизменно возвращался к той, кто когда-то очаровала его своим удивительным голосом.
В такие минуты он с особою охотою предавался воспоминаниям о тех днях, когда еще ничего не знал о тайне рождения Анны и видел в ней лишь воспитанницу старого барона Корфа, а в лучшем друге — противника своей любви. Он снова и снова уносился в мыслях на тот памятный бал, когда они с Анной кружились в вальсе, и только что пригубленное шампанское наполняло голову легким волнением, которое хотелось продлить, ибо оно было еще незнакомо ему, но — прекрасно!..
А с некоторых пор Михаил полюбил сны. И если прежде он с муками засыпал, долго переворачиваясь с боку на бок, торопя каждую минуту, призывая рассвет и умоляя ночь оставить его комнату, сейчас он не хотел просыпаться, потому как в снах возвращался в тот памятный 1838-й когда впервые увидел под копытами вскинувшейся лошади свою прелестную незнакомку, поднимающую с мостовой оброненный кем-то цветок, а позже вновь повстречал ее, дожидаясь на ступеньках дворца Оболенского своего влюбленного государя.