— Все, что вы говорите, так странно и так непохоже на барона, — растерянно промолвила Анна.
— Полагаю, он и сам не был готов к тому, что умеет любить, — снова вздохнула Сычиха. — И это сильное и мужественное сердце оказалось неготовым к столь тяжелому и продолжительному испытанию. Разумеется, он старательно скрывал свое чувство, но как-то, когда я уже жила в вашем имении, ухаживая за сестрой, она сказала мне, что подозревает в его душе сердечную рану и уверена, что не она ее нанесла. Иван ведь тогда и театром увлекся, чтобы найти выход страсти, что сжигала его, с каждым годом становясь все сильнее и мучительнее.
Теперь пришло время побледнеть и Анне — она вспомнила, как ее поражала та проницательность, демонстрируя которую, барон Корф раскрывал перед ней и другими актерами своей труппы душевные переживания героев классических пьес. Конечно, репетируя, ему удавалось помочь артистам проникнуть и в тайны исторических событий, многие из которых служили основами сюжетов, но более всего он бывал убедителен, рассказывая о тонкостях переживаний влюбленных, чьи отношения по закону жанра всегда подвергались гонениям противников и после краткого мига счастья приводили их к гибели — возвышенной, но неизбежно трагической.
Анна однажды как-то спросила об этом у своего опекуна — почему? Неужели настоящая любовь не может быть счастливой? И он после паузы, показавшейся ей вечностью, ответил: «Определенно — да, ибо великие страсти притягивают к себе великие переживания, которым нет места в обычной жизни, а значит — и для тех, кто просто хочет быть счастливым и жить как все». Анна запомнила эти слова, но тогда решила, что Иван Иванович лишь предупреждает ее, прекрасно осознавая подоплеку ее отношений с Владимиром и желая, по-видимому, уберечь от возможных в будущем ошибок. Ошибок, которых как только сейчас она поняла, он и сам не избежал.
— Тяжелее всего, — продолжала тем временем Сычиха, — нам стало после того, как я вынуждена была перебраться в Двугорское, чтобы помочь сестре справиться с болезнью. Теперь мы каждый день, каждый час и миг находились рядом, и порой эта близость становилась опасной, а терзания наших душ невыносимыми. И Владимир, от рождения такой тонкий и ранимый мальчик, который позже, подобно отцу научился скрывать нежность сердца за внешней суровостью, — он еще ничего не понимал, но чувствовал эти душевные волнения отца. И, много времени проводя с матерью, Володя стал проявлять к Ивану неуважение, в котором сквозило и сомнение, и обида, которые вскоре перекинулись и на меня.