— Профессор Макгонагалл, – решился он.
— Да, Гарри?
— А вам нравится портрет?
— Прекрасный портрет, – тут же отозвалась она.
— Он не похож на остальные. Я имею в виду… – начал было Гарри, но Макгонагалл понимающе кивнула.
— Разговаривает с нами, помогает ученикам, а не спит днями напролет, как другие. Он был самым молодым директором, Гарри, и умер тоже молодым. А еще – мы его знаем. Альбус часто говорил с директором Диппетом, я разговариваю с Альбусом, а директор Диппет наверняка много беседовал с Декстером Фортескью.
И то верно.
— А вы разговариваете с ним?
— Еще как! Северус даже участвует в педсоветах. Ты не знал?
Гарри не знал, но теперь обрадовался. Было что‑то правильное в том, то Снейп не просто украшал директорский кабинет, но будто бы продолжал жить – учил, помогал факультету. В конце концов, разве не заслужил он в кои‑то веки спокойно делать свое дело, без угроз, интриг, опасностей?
— А… – раз уж зашел разговор, можно наконец задать все вопросы. – Он похож? На себя, я имею в виду…
— Северус? – Макгонагалл посмотрела поверх очков на Гарри, на пустую раму, снова на Гарри. – Кто же знает, каким он был, лучше тебя? Мы считали его… а он…
Макгонагалл махнула рукой.
— Тебе лучше знать, Гарри. Ты видел.
Она снова обернулась, но теперь не на портрет. Она смотрела на коричневую бутыль с высоким горлышком и выпуклым узором.
Минерва Макгонагалл и суета вокруг портрета
Обычно с портретами такой суматохи не происходит. Берут готовый или рисуют посмертный, согласовывая детали с близкими, потом зачитывают заключение о смерти, несколько сложных заклинаний – и готово. Портрет Альбуса оживили и повесили в кабинете через неделю после похорон. У Северуса близких не было, а с подачи Гарри портрет стал считаться чуть ли не национальным достоянием. Объявили конкурс, отобрали восемь эскизов и устроили закрытый показ – для «знавших героя при жизни».
Минерва прошлась вдоль полотен, стараясь не оглядываться ни на нервничающих авторов, ни на министерскую комиссию. Шесть работ были явно сделаны с фотографий и сохраняли только внешнее сходство с оригиналом. Она остановилась у двух.
На первом эскизе Северус стоял у окна – в профиль и даже почти спиной к зрителю. Хмурый дневной свет выхватывал черный горбоносый профиль, скорбно сжатые губы, ссутуленную спину. На подоконнике лежала лилия, нервные белые пальцы сжимали тонкий стебель, будто последнюю соломинку на краю пропасти. Нечестный прием, – подумалось Минерве. – Нечестный прием – играть на чувствах Гарри к матери… Трагическая фигура на портрете – пока недвижная и безмолвная, – наверное, передавала внутреннюю сущность Северуса, – то многое, что стало известно уже после его смерти, но… Она поджала губы и перешла ко второй работе.