Сознавать это было очень приятно. Любе надоело чувствовать себя никому не нужной, а значит, и неполноценной.
Она осторожно приоткрыла дверь в комнату. Сон у мамы был чуткий, и вполне возможно, что она давно уже проснулась. Это Любу, впрочем, не смущало – надо просто сказать маме, чтобы не выходила в кухню, и можно не сомневаться, что она не задаст ни одного вопроса.
Мамина кровать была застелена клетчатым югославским пледом – ее любимым, хотя и вытертым уже до просветов между нитками; его подарили ей когда-то на тридцатилетие Иваровские.
«Ничего себе! – подумала Люба. – Где это она ночует?»
Но ни удивляться, ни обдумывать эту загадку сейчас совсем не хотелось. Не до того ей было сейчас! Руки Бернхарда Менцеля – Люба вдруг вспомнила и только теперь, в воспоминании, заметила, что они у него мускулистые от плеч до самых запястий, – представились ей так живо, что мурашки пробежали по телу.
Не прикрыв дверь, она поскорее повернула обратно. Все складывается так, будто нарочно для них выдумано. Им нет нужды тесниться в кухне. Сейчас она запрет входную дверь, и они пойдут в комнату, на кровать. И она не она будет, если не станет им на этой кровати так хорошо, как никому никогда не бывало в жизни!
Нора проснулась, как только Жаннетта открыла дверь в квартиру. И сразу же услышала, что дочка пришла не одна. И мужской голос тоже услышала сразу, хотя он звучал совсем тихо, и сразу же поняла, что мужчина незнакомый.
Это заставило ее замереть. Жаннетта была не из тех, кто водит в дом случайных мужчин, а неслучайных у нее не было, и Нора не знала даже, радоваться этому или печалиться. Собственный опыт отношений с мужчинами ничего не мог ей подсказать, потому что был мал и безрадостен.
Голоса были слышны не дольше минуты, потом смолкли: Жаннетта и ее мужчина ушли в кухню. Да, ее мужчина; Нора и сама не знала, почему это вдруг стало ей понятно.
Она села на кровати, тихо, стараясь ни одной пружиной не скрипнуть, опустила ноги на пол. Она следила за каждым своим движением, хотя знала, что сквозь стены старого дома не проникает из комнаты в кухню ни единый звук.
Что-то решалось в жизни ее дочери. Нора не хотела мешать.
Она быстро и бесшумно застелила кровать – нехорошо, если войдут в комнату и увидят разобранную постель, – оделась, вышла в коридор. Она волновалась так, словно ее дочь выходила замуж, и, как ни ругала себя дурой за это волнение, ничего не могла с собою поделать.
Проходя – да что там проходя, пухом скользя! – мимо кухни, Нора прислушалась. Голоса звучали ровно. В них не было ничего такого, что могло бы ее насторожить. Правильно, что она уходит: этого мужчины Жаннетте бояться не надо. Почему так думает, Нора объяснить не могла, но первоначальная ее тревога улеглась за то время, что она открывала входную дверь.