Каким солнечным, каким ясным было утро!
«Как в Сибири у нас».
Нора усмехнулась. Сколько она уже в Москве, двадцать два года? Да и не в годах дело – вообще ведь не с чего ей говорить про Сибирь «у нас». Но нет, все еще проскакивает, обычно при мысли о природе и погоде. Правда, в последнее время все реже. Видно, все ее чувства тускнеют, вот и воспоминания робкой юности – тоже.
Впрочем, сегодня чувства ее были не тусклы, а наоборот – пронзительны, как холодный октябрьский воздух.
Нора прошла по Спиридоньевскому, повернула направо, налево… На минуту ей показалось, что она заблудилась в переулках вокруг Малой Бронной. Но, конечно, этого быть не могло. Она знала эти улицы, эти переулки лучше, чем собственную жизнь. Да они и были ее жизнью. А до них ничего не было. Ничего!
Всю зиму Нора провела будто в горячке. Щеки пылали, в голове пульсировали раскаленные клубки, губы стали сухие, как песок в пустыне.
«Да откуда мне знать, какой там песок? – подумала она, облизывая губы. – Никогда я в пустыне не была, а тут у нас только снег кругом».
Нора шла по тропинке между высокими, до плеч громоздящимися сугробами, и ей казалось, тропинка вытаяла от того, что у нее горячее тело.
Оно, ее тело, стало ей словно чужое. Оно теперь не принадлежало ей, вернее, не ей принадлежало. Мужчина, непонятный и властный, стал его хозяином. Нора с трепетом ждала каждого появления этого мужчины, а когда он появлялся, то трепет не проходил, а только сильнее становился. Она робела его, это она понимала, но чувствовала к нему и что-то еще, а как называется это «еще», не знала. И спросить было не у кого.
Приходил он часто, почти каждую ночь, но днем, если встречались в школе или в поселке, держался так, будто ничего меж ними и нету: был приветлив и спокоен, равнодушен даже. Очень не сходилось это его дневное равнодушие с тем, что делал он с нею ночами! Когда он уходил, у нее после него даже кости ныли, а кожа и вовсе горела огнем.
Да и вся Нора огнем горела, и ночью, и днем тоже. Даже он заметил, Петр Васильевич.
– Не простыла? – спросил он однажды, неторопливо одеваясь. – Вроде как горишь вся, и губы вон растрескались. Продуло тебя, может?
– Нет, ничего.
Она сидела на кровати, натянув ночную сорочку на колени, и смотрела, как он одевается, как говорит – провожала взглядом его руки, губы.
– Чего ты? – заметив ее взгляд, удивленно спросил он.
Лампу не зажигали, только месяц освещал комнату, а месяц был молодой, тоненький, и странно, что Петр Васильевич заметил при его слабом свете, как она на него смотрит.
– Нет, ничего, – повторила Нора.