– Так простыла, может?
– Я здоровая.
– Это да. Вам, сибирякам, не с чего тут болеть.
Он усмехнулся. Взлетел вверх край его темной изогнутой брови. Такие брови собольими называют – где-то слыхала.
Петр Васильевич вдруг шагнул к кровати, взял Нору за подбородок и, приподняв ее лицо, строго посмотрел в глаза.
– Смотри, люблюха, – сказал он.
– Что смотреть? – пролепетала Нора.
Она не поняла ни вопроса его, ни испытующего взгляда и испугалась своего непонимания.
– Сама должна понимать.
Он опустил руку, застегнул последнюю пуговицу на рубашке, пошел к двери. Нора вздохнула с облегчением. Петр Васильевич никогда не целовал ее на прощание, да и при встрече не целовал. Казаки суровые, он сам говорил. Зато как полюбят, он говорил, так все косточки заломит. У нее косточки и ломило после его любви, это правда.
Закрылась за ним входная дверь. Нора слезла с кровати, пошла запереть.
В сенях привстала на цыпочки, глянула в маленькое окошко.
Он шел, освещенный ясным молодым месяцем, шел по сверкающему снегу прочь не оглядываясь, такой высокий, такой ладный и видный! Как может быть, что он – и вдруг с нею? Что в ней могло его привлечь?
От этих мыслей щеки у Норы запылали еще жарче. И тут же она вспомнила его суровое «смотри, люблюха», и ей стало не по себе. Что у него было на уме, когда он это говорил? До чего ж непонятные они, мужчины! Только с виду на женщин похожи – руки, ноги, голова… Тут Нора некстати вспомнила, чем мужчины не похожи на женщин «с виду», и застыдилась вконец.
Хотела ли она его вот этим своим пылающим телом, хотела ли так, как – точно знала – он ее хочет? Ох, навряд ли… В ее тяге к нему мало было телесного. Но что же тогда? Нора не знала.
В такой вот неясности, телесной и душевной, в горячей и однообразной ночной тревоге провела она зиму.
Весна же принесла неожиданную перемену: Петр Васильевич позвал Нору на свидание. На самое настоящее, над рекою, как в песне поется.
Он сказал ей об этом утром, когда она мыла коридор. Своих занятий Петр Васильевич не оставил – Нора уже знала, что он окончил музыкальную школу, а когда учился в Ростовском пединституте, то участвовал в самодеятельности, – и посвящал пению каждое утро перед уроками. А Норе по утрам и раньше случалось прибираться, если она не успевала это сделать с вечера. Теперь же она каждый день наладилась убирать половину школы вечером, а половину следующим утром, как раз в то время, когда Петр Васильевич пел.
Если бы ее спросили, когда она более всего счастлива с ним, то она без раздумий назвала бы эти утренние часы. И даже не часы, а всего один час перед уроками, когда она неподвижно стояла под закрытой дверью физкабинета и со звенящим сердцем слушала, как он поет. Вот в этот час не знала она ни сомнений, ни тревоги на его счет – так сладко и радостно смешивались в его голосе сила и нежность, только сила и нежность, больше ничего.