— Тебе холодно?
— Нет, это от звезд.
— Почему от звезд?
— Чудной ты, Алешка! Просто я на них загляделась, и только. Далекие, стылое. Понять не могу, почему со звездами люди всегда связывают самое святое и нежное — объяснение в любви. Для меня звезды — это далекие безлюдные тела, к которым надо лететь через страшные радиационные пояса, опасаясь на пути метеоритов... Как хорошо на Земле!
— Значит, тебе и в космос не хочется?
— Что ты! — отстранилась она настороженно. — Космос для нас — самое заветное. Теперь и для тебя и для меня это цель жизни. — Помолчала и прибавила: — Только звезды от этого не станут ближе и теплее.
И опять Алексею стало грустно.
— Хорошая ты, Маринка!
— Я бы очень хотела, чтобы мы когда-нибудь попали в один космический экипаж, Алеша, — тихо заговорила она. — И полетели куда-нибудь далеко, далеко... Не по орбите.
— С такой, как ты, я куда угодно, — сказал Горелов, — и если какая беда, я бы тебе весь свой кислород отдал!
— Вот как! — засмеялась она счастливо.
Ей было зябко в легком нарядном плаще, но скорее не от сырой весенней ночной прохлады, а от волнения.
— Алеша, — спросила она переставшими слушаться губами, — ты кого-нибудь любил?
Он ссутулился, отрубил коротко выстрелил:
— Нет. Не любил и не люблю. И сразу почувствовал, как легла меж ними холодная тусклая межа, хотя плечо девушки все еще касалось его плеча. И не разумом, а скорее сердцем понял он, что надо немедленно эту межу убрать, только тогда они останутся настоящими друзьями и много времени спустя будут легко и благодарно вспоминать эти минуты, когда не обманули друг друга. — Ты пойми меня, — заспешил он, — слишком еще короткая у меня жизнь. И такая торопливая. Совсем как лента в кино. Что в ней было, я тебе по пальцам пересчитаю. Детство без отца, сгоревшего в танке. Обиды от отчима. Мама. Живописи немного. И вот наш городок... Так что места для любви в этой жизни попросту не осталось. Понимаешь, Маринка, я это тебе самым честным образом. А ты... ты — настоящий мне друг, Маринка, — закончил он сбивчиво.
Девушка отодвинулась и выпрямилась. Алеша увидел большие печальные глаза, боль в складках у рта.
— Это все, что ты хотел мне сказать?
— Все, Марина.
— А других слов ты для меня не найдешь?
— Нет, Марина.
— Тогда прощай. Спасибо за правду.
Она встала и медленно пошла по аллейке, неестественно прямая от того, что была придавлена первым в ее короткой жизни горем. Алеша сорвался с места и догнал ее в конце темной аллеи.
— Маринка, ты только не сердись. Ты пойми, у меня никогда ни сестренки, ни брата не было, и мне больно потерять в тебе друга. Хочешь, Маринка, я тебе сейчас портрет этот подарю? — просительно протянул он. — Давай сейчас же ко мне зайдем. И чаю попьем. Ладно?