Тыгрынкээв не замечал происходящих в стране изменений. Да они его и не касались - какое ему было дело, в СССР он живет, или в России. Все девяностые, с их разгулом преступности, рэкетом, челноками, отделением республик и открытием 'железного занавеса' прошли мимо него. Впрочем, живи он в это время даже в большом городе - тоже мог не заметить - он учился.
С китобоями мыса Пээк он бил китов в холодных водах Чукотского Моря. Научился на сорок шагов кидать мощный китовый гарпун и безошибочно находить длинным сланцевым копьем сердце морского гиганта под слоями жира и мышц. Научился разговаривать с касатками и договариваться с ними, чтобы они приводили китов поближе к берегу. С Кигинскими чукчами ходил в торговые и грабительские походы к эскимосам Алеутских островов и Аляскинским первопоселенцам. Учился торговать, держа в одной руке копье, а в другой - песцовые шкурки. И учился воевать, держа в зубах поводья, а руками натягивая тетиву лука. С копьем один выходил на медведя, бегом догонял дикого оленя и убивал его на бегу ударом в сердце. И воевал, воевал, воевал. Со своими же соплеменниками - ради кровной мести. С коряками, ительменами и юкагирами - ради оленей. С алеутами и эвенами - ради китового уса и рабынь. С русскими - ради табака, железа и чая.
Перед его глазами поднималась вся многовековая история чукотского народа - людей сильных, свирепых и воинственных, но, в то же время, справедливых, свободолюбивых и не терпящих обмана. И тем горше было ему возвращаться из своих путешествий в верхний мир к тоскливой реальности. Особенно грустно ему становилось, когда они с отцом заезжали за провиантом не в стойбище, а в какой-нибудь полузаброшенный поселок. В них люди жили совсем потерянные - без цели, без смысла, без будущего. От старого мира они отказались, новым миром оказались не востребованы. Советский Союз возводил в тундре города и поселки, ему нужны были люди для освоения богатств этого края и многие чукчи тогда сменили яранги на квартиры-малосемейки и типовые домики. Но с распадом СССР оказались никому не нужны ни, неспособные себя прокормить, поселки; ни стоящие на вечной мерзлоте города; ни их жители.
- Опять они нас обманули, - жаловался Тыгрынкээву спившийся до совершенно скотского состояния археолог в селе Илирней. Звали археолога Григорий Ыныкей, но он, заплетающимся языком, потребовал от Тыгрынкээва, чтобы тот не смел называть его 'Григорием', или, тем паче, 'Гришей'. 'Если хочешь быть мне другом, конечно'. Было Ыныкею двадцать пять лет (хотя выглядел он на все сорок) и еще три года назад он раскапывал стоянки времен неолита на берегах ближайшего озера. Но три года назад экспедицию свернули за недостатком денег, а Ыныкея уволили. Как догадывался Тыгрынкээв - за пьянство. Ему не очень-то хотелось общаться с этим, совсем бывшим, человеком, но уйти с площади перед Домом культуры он не мог - отец ушел менять шкурки на мясо и настрого указал сыну не отходить от нарт. Тут на него и наткнулся скучающий пьяница.