Мы производим в год около двух миллиардов центнеров зерна. И из них, по крайней мере, полмиллиарда — дар химии. Но она еще не сказала своего последнего слова. Мы рассчитываем в самом ближайшем будущем увеличить урожай, по крайней мере, на треть. Вы понимаете, что это значит? Мы сможем прокормить население еще одного СССР и иметь сверх этого значительные излишки для экспорта.
Можно ли после этого сказать, что труд химика тяжел? Нет, это самый радостный, самый живой, самый творческий, увлекательный труд! Я вам покажу настоящие чудеса химии: как она буквально из камня и воздуха делает хлеб, как оживляет вконец истощенные почвы, как заказывает почве урожай с точностью до нескольких десятков килограммов на гектар, словом, как у нас делают урожай, а не ждут его от случая или от Бога…
Когда мы уходили, Бойко сказал на прощание:
— Так заглядывайте непременно. Вам надо быть в курсе всего».
Письмо четвертое
«Главкома» по борьбе с вредителями я застал в ангаре. Он был в рабочем костюме, как и другие рабочие, и я сразу не мог определить, кто из них «рядовой» и кто «главком».
— Могу я видеть товарища Брызгалова? — спросил я.
Плотный, коренастый человек, с густой шапкой черных волос, сдвинул на сторону кепку и сказал:
— Я Брызгалов.
Мы познакомились. Брызгалов, не прекращая работы, — он загружал аэроплан ядом, — сказал мне:
— Интересуетесь вредителями? Так. Могу показать. — Брызгалов говорил отрывисто, короткими фразами. Выпалит одну фразу и крепко сожмет губы. — Лететь со мной хотите?
— С удовольствием, — ответил я.
Брызгалов молча кивнул головой и принялся вместе с механиком выверять части мотора.
— Завтра. Ровно в четыре утра. Будьте здесь. Никишка, заправляй самолет горючим.
На другой день в половине четвертого я был уже на аэродроме.
Еще совсем темно. Только восток как будто вылинял. У старта яркий дуговой фонарь. Крылатая машина уже выкачена из ангара. Брызгалов и механик контролируют работу мотора.
Брызгалов видит меня, молча кивает головой. Мотор сердито чихает, словно злится, что его разбудили так рано, и оборвал. Тишина. Брызгалов что-то говорит мне, но я не разбираю: немного оглушен. Вымпел на мачте аэродрома трепещет от ветра. Брызгалов неодобрительно дергает головой.
— Может, отложим? — спрашивает механик.
Но Брызгалов, вместо ответа, кивает головой в мою сторону и, показывая на фюзеляж, говорит:
— Лезьте! Не туда! Это для летчика. Заднее место.
Я взбираюсь, усаживаюсь. Быстрым, привычным движением, словно кавалерист на коня, вскакивает на свое место Брызгалов. Рядом со мной усаживается веселый паренек Никишка. Три человека и груз. Но аэроплан большой, мог бы поднять, пожалуй, и четырех.