Дядя Миша ушел в дом, а Гера остался сидеть на пороге. Лучше бы он лежал вместо Сергея, раненый, на этой койке; лучше бы фашист убил его тогда на дороге; лучше бы в Захарьино его схватили и расстреляли, чем сидеть вот здесь, в темноте, и не сметь вернуться к ребятам,- к ребятам, которые думали, что он настоящий герой; он ведь заметил это и не разубедил их! Да, да, не разубедил... Он и сам иногда думал... А Мокрина... Мокрина...
Гера даже застонал. В это время Лилина рука опустилась ему на плечо.
- Ты можешь идти, Гера,- сказала Лиля тихо.- Теперь уже я останусь здесь.
Гера ничего не ответил. Быстрыми пальцами Лиля провела по его лицу.
- Ты... плачешь?
- Отстань! - рванулся Гера.- Оставь меня в покое! Вот за ним ухаживай, он правильный! Он настоящий герой!
И Гера выскочил из баньки.
А в доме со спущенными шторами, за запертыми дверьми дядя Миша рассказывал ребятам о том, что делалось на земле. О разбомбленных городах, об угнанных людях, о банде гитлеровцев, топчущих родную землю; о заводах, уезжающих на восток. Но, глядя на побледневшие лица, на слезы, струившиеся по щекам Анны Матвеевны, на опущенную седую голову Василия Игнатьевича, дядя Миша сказал:
- Падать духом нельзя. Борьба только началась, и она окончится нашей победой. Верьте в это, ребята!
Ночью, когда друзья собирались уходить, дядя Миша спросил:
- А где Гера?
- Я здесь,- тихо отозвался из темного угла Гера.
- Бери свое ружье - пойдешь с нами. Боюсь тебя оставлять здесь. Узда тебе нужна, норовистый конь.
Все тихо ахнули. И хотя не понимали, в чем дело, не стали ни расспрашивать, ни возражать. И вот они ушли. Прошли мимо огорода, мимо колодца, мимо баньки, мимо Лили, стоявшей на пороге и напряженно всматривавшейся в темную ночь.
24. Румяная корка
Ночь. Такая темная ночь, какие надвигаются иногда среди лета. В короткие часы между вечерней и утренней зарей вдруг наполняется лес такой чернотой, что не увидишь собственной руки. Плотная тьма стоит вокруг тебя, и нельзя шагнуть ни шагу, и блеклые звезды на небе не дают света. Очень кстати такая ночь для обитателей здравницы и их друзей. Даже дома не увидишь в чернильной этой тьме. Он притаился, затих, плотно закрыл все двери и окна, занавесил все щелочки. В нем не скрипнет половица, не задребезжит дверная ручка, не раздастся громкий голос. И не виден в черноте ночи легкий дымок, поднимающийся из трубы, на которую положены еловые лапы.
Снаружи дом мертвый, брошенный. А внутри кипит напряженная жизнь.
Впервые за долгое время ребята действуют, помогают, трудятся для друзей,- то есть живут.