Риган снова приблизился к Луане, увидев слезы в ее глазах. Трудно было заподозрить очаровательную смуглянку в неискренности, тем более, что она, как это вообще свойственно женщинам, сразу проникла в самую суть его проблемы.
* * *
Сумерки сгущались над лужайкой, резко обрывавшейся у самого порога густых первобытных джунглей, которые окружали со всех сторон особняк ван дер Рисов. Бурного прогресса Батавии, этого крупнейшего на Яве порта, кипящего напряженной деловой жизнью, нельзя было разглядеть отсюда. Мясистая, вылощенная солнцем листва охраняла обитателей дома от всякого вмешательства извне. Что же касается Сирены ван дер Рис, то с тех пор, как умер ее Михель, ее единственный ребенок, — да, с тех самых пор великолепный дом и, увы, не приносящая никакого дохода плантация вообще стали для нее огромным, замкнутым в себе миром.
В этот вечер, как, впрочем, и в любой другой вечер за последнее время, Смирена заняла свое обычное место у изящной застекленной двери, ведущей в сад, — стала на часы. Ее глубокие зеленые глаза смотрели сквозь надвигающуюся тьму туда, где на самом краю лужайки находилась тщательно ухоженная могила сына.
Из-под низко опущенных век Риган наблюдал за стоящей у двери супругой. На скулах начинали играть желваки, когда он бросал взгляды на ее безвольно опущенные плечи и классический профиль, вновь повернутый в сторону лужайки. То, что Сирене разрешили похоронить сына так близко от дома, было серьезной ошибкой.
Почему Сирена не может повернуться к нему? В какой момент он ее проморгал? Неужели она не в силах понять, что потеря сына — тяжкий крест для них обоих, не для нее одной? Неужели не ясно, что если она разделит горечь утраты с мужем, что каждому будет легче нести это бремя?
Риган закрыл глаза, не в силах больше переносить ее скорбного вида. Но едва он это сделал, перед его мысленным взором возникла та Сирена, которая запомнилась ему некогда на всю жизнь: высокая, стройная, с выражением превосходства на лице и вызывающим огнем в глазах… Видения совсем еще недавнего прошлого роились в его памяти, и он опять залюбовался длинными, черными как вороново крыло волосами Сирены (как ими играл у моря бродяга-ветер!), ее величественной осанкой, гордо вскинутым подбородком. Он как бы заново пережил те восхитительные минуты, когда жадно глядел на ее затканные бисеринками морской пены волосы и легкий меловой налет на голенях, неизбежно образовывавшийся после каждого купания. Риган вновь ощутил вкус соли на губах, вспомнив, как под его поцелуями эта матовость на коже Сирены сменялась обычным влажным блеском ее смуглым точеных ног.