Отдышавшись и ласково погладив разбушевавшееся сердце, я встала и заглянула в зеркало.
Только отсутствие в пределах досягаемости тяжелых предметов спасло испуганно блестевшее стекло от зверского уничтожения. Я понимаю, «неча на зеркало пенять, коли рожа крива», но не настолько же крива! Хорошо, что Лешка меня сейчас не видит.
Лешик, где же ты, а? Я так надеялась, что, не дождавшись звонка со сгоревшего вместе с машиной мобильника, ты примчишься сюда сразу же и поможешь мне разобраться во всем. Но тебя почему-то все нет и нет…
И никого нет. За прошедшие два дня я видела только Грету. Ни Вика, ни Слава не появлялись. Голубовский и фон Клотц – тоже, но мне их общество и не нужно сейчас, сил пока еще маловато. А ребят мне хотелось видеть, очень хотелось. Поддержать их, успокоить, защитить.
В том, что детям Саши нужны помощь и защита, я почему-то ни секунды не сомневалась.
Понадобилось еще два дня лечебного заточения, прежде чем я смогла вернуть себе способность передвигаться с относительной легкостью. Я оттачивала свое мастерство, наматывая круги по комнате и устраивая себе детсадовские физкультминутки. На большее меня пока не хватало, даже после десятиминутных подскоков и приседаний я со стоном падала на кровать.
Еще во время первой прогулки по комнате я убедилась, что дверь заперта. Фон Клотц, похоже, привык держать ситуацию под контролем, а я ему явно мешала.
Пятое утро моего домашнего ареста началось как обычно. Могучая Гретхен принесла мне завтрак. Она оказалась неплохой теткой, старательно выполнявшей свои обязанности. Моя покорность и исполнительность ей понравились, и Грета на первых порах даже помогала мне ползать по комнате.
Оставив мне еду, медсестра вышла, чтобы через полчаса вернуться в сопровождении сухопарого высокого типа, на котором белый халат ощущал себя свободно и непринужденно, словно на вешалке. Так, похоже, я вижу врача, который и зашил прорехи в порванной тряпичной кукле Анютке.
– Спасибо вам большое, доктор! – прочувствованно начала было я, но моя благодарственная речь, радужная и напыщенная, словно воздушный шарик, была навылет прострелена недовольным:
– Нихт ферштеен!
Благодарственная речь бесформенной тряпочкой опустилась на пол, где и была окончательно затоптана Гретой, вкатившей следом за доктором стеклянный столик.
Я с отвращением посмотрела на орудия пыток, аккуратно разложенные на его сверкающей поверхности. Что еще со мной собрался делать милейший доктор?
А доктор, как оказалось, явил мне свою персону с единственной целью – снять швы с ран у меня на ноге и на голове. Гм, снять – это не совсем подходящий термин в моем случае. Бесцеремонно выдернуть – ближе к истине. Этот сушеный богомол совершенно не заботился о том, чтобы у меня осталось как можно меньше следов от ран, чтобы шрамы выглядели малозаметными. После такого «снятия швов» раны закровили. Не так, чтобы очень сильно, но я испуганно посмотрела на Грету. А на кого еще мне было смотреть, если доктор, закончив столь филигранную работу, вышел, прокрякав медсестре несколько фраз?