— Не могу. В полночь заступать на дежурство. Боюсь, не смогу и проводить — меня сменят на посту только на рассвете, и я сейчас же уеду.
— Какое дежурство? Какие посты? Что ты вообще сейчас делаешь?
Мерильда отступила на несколько шагов и впервые внимательно оглядела подругу. На Бланке была голубая блуза, зеленые брюки с накладными карманами, высокие ботинки на толстой подошве — форма милисиано.
— Что это за маскарад?
— Я работаю на радиостанции «Патриа».
— Поешь?
— Пишу репортажи.
— Кому это нужно?
— Прежде всего мне.
— За это платят деньги?
— Немного... Дело не в деньгах.
— А-а, понимаю...
— Я работаю целые дни, а иногда и ночи. Сейчас пойду на пост, а утром уезжаю в Лас-Вильяс. Я устаю как мул, никогда в жизни так не уставала. Но мне это нужно!
Мерильда покачала головой:
— Ох, Бланка, не кончится это добром! Ты суешь свою глупую романтическую башку в самую пасть.
— Что же мне еще остается? Я должна».
— «Должна, должна»!.. Как хорошо не быть никому ничего должным! И себе — в том числе! — перебила Мерильда. — Как я рада, что уезжаю!
— Счастливого тебе пути.
Они обнялись, поцеловались.
— Жду тебя в Штатах. Братцу все передам. А ты береги себя.
Бланка отошла к дверям, в последний раз обвела взглядом комнату:
— Адиос, Мери...
Вышла.
— Ох как стучат твои ботинки! — бросила ей вдогонку Мерильда и снова склонилась над чемоданами.
Гулко хлопнула дверь. Бланка с минуту постояла в палисаднике. Воздух был густой и душистый. Горьковатый. Она поймала на циферблат часов отсвет из окна. На посту ей надо быть через полчаса. Нога уже ныла меньше, и штанина высохла.
Пора!..
Девушка пошла вниз по улице, к черному до горизонта, неугомонно грохочущему океану. «Да, как гулко стучат мои ботинки!..»
Было уже совсем темно, когда, закончив все дела на борту, Лаптев смог наконец сойти на пирс.
Теплынь!.. Трудно представить, что в Москве в этот самый час идет снег и светятся за стеклами окон разноцветные огоньки елок... Андрей Петрович пообещал внуку привезти живого крокодила — такого, как на марке. На худой конец — обезьянку или попугая.
Город мерцал огнями в нескольких километрах от порта. А здесь тянулись пакгаузы, глухие заборы.
Поздно. Но утром у него дела на судне, да и Лена может уйти. А у него всего-то двое суток...
Андрей Петрович поднял руку.
Такси оказалось «кадиллаком» — ни более ни менее — с желтой крышей и с девицей-негритянкой за рулем. Лихо развернув, девица вырулила на автостраду. Машина нырнула в тоннель, сверкающий белой глазированной плиткой, и вынеслась на набережную. Справа громоздились башни крепости. На дальней, выступающей в море, вспыхивал, скользил по воде и гас голубой луч прожектора. Вспыхивали и гасли огромные огненные письмена.