— Лен-ни-бар-хат-на-я-спин-ка, — приговаривал он, и Ленни урчала в его руках, истекая негой, погружаясь-погружаясь-погружаясь в сонное сладкое забытье.
Они спохватились, только когда начало темнеть. Через полчаса в «Пегасе» начинался показ конкурсной работы Эйсбара.
— Не успеем! — в панике крикнула Ленни.
— Успеем, если возьмем таксомотор, — Эйсбар кинул ей платье и белье. Путаясь в рукавах, натягивая белье наизнанку, обрывая застежки, она судорожно спешила одеться. — Ах, да пустите, я сам! — покрикивал Эйсбар, вертя ее перед собой. — Повернитесь спиной. Все ваши маскарадные костюмы. Тысяча крючков. К чему они, хотелось бы знать! — ворчал он и целовал просвечивающую между крючками полоску нежной кожи.
Они скатились с лестницы и выскочили на заснеженную улицу. Эйсбар толкал Ленни вперед, держа, как ребенка, за воротник шубы. Она перепрыгивала через сугробы, высоко выкидывая ножки в шнурованных ботинках, и хохотала. На выходе из арки заметила краем глаза массивную фигуру, с ног до головы усыпанную снегом, что жалась к стене. Что-то смутно знакомое почудилось Ленни, она хотела оглянуться, но Эйсбар уже тащил ее дальше.
Ожогин долго глядел вслед Ленни и Эйсбару, скрывшимся за снежной пеленой.
Теплело. Снегопад, начавшийся днем, становился все сильней. Воздух будто застыл. Снег падал ровно, густо, отвесно. Плотный и влажный, он тяжелой массой ложился на дома, авто, театральные тумбы и фонарные столбы, искажая контуры предметов, лохматой собачьей шапкой нахлобучивался на головы людей, толстой попоной покрывал лошадиные спины. Впрочем, на улице было почти безлюдно. Редкие извозчики тащились еле-еле, лениво постегивая лошадей, вязнущих в пористых губчатых сугробах. Не было видно ни зги. Фонари, пытаясь пробиться сквозь стену снега, источали тощий размытый бесполезный свет. Рука, протянутая вперед, словно растворялась в белесой взвеси. На углу Тверской и Камергерского образовался чудовищный затор. Столкнулись два авто, полностью перекрыв движение. Из-за аварии три извозчика и еще одно авто не смогли проехать к Художественному театру. Репортер «Московского муравейника», случайно оказавшийся поблизости, наблюдал эту сцену и, зайдя в ближайший трактир и спросив рюмку водки, тут же написал корреспонденцию, в которой пенял московским властям на то, что те «игнорируют автомобильный вопрос», и утверждал, что «количество авто скоро достигнет такой цифры, что главные артерии столицы окажутся закупорены». Корреспонденция заканчивалась фразой: «Извозчики ругались страшными словами».