В политике подруги были скорее либералки, хотя не крайние — на баррикады никогда не стремились и детей старались не пускать. Но письма в защиту обиженных подписывали частенько — жестокость и несправедливость власти их напрягали.
В общем, с ними мир казался мальчику Диме правильным и незыблемым — наконец смог сформулировать свои ощущения Пиф.
Да и сейчас подружки бабули оказали им неоценимую услугу — взяли к себе двух псов Пифа, в свое время им лично исцеленных. Эта гуманитарная проблема, не решись она столь легко и изящно, отняла бы немало нервов и времени у Лии Александровна и Пифа. Кроме того, Валентина Васильевна и Евгения Леонидовна здорово поддержали бабулю, пообещав (а они всегда выполняли обещания) в первый же более прохладный период навестить старую подругу на острове. Понятно, что в двадцать первом веке это не то что в восемнадцатом, однако для восьмидесятилетних женщин подобное путешествие было поступком, а для покидавшей привычную жизнь Лии Александровны — серьезной моральной поддержкой.
Впрочем, все круизные корабли и туристские автобусы западных стран полны-полнехоньки восьмидесятилетними путешественниками, бывают и постарше. Но старики на Западе давно привыкли, что жизнь на пенсии — это заслуженный отдых, а не мучительное доживание.
Готовясь к отъезду, а правильнее, к побегу, Пиф много чего обсуждал с бабулей. Одну из историй из жизни бабушки внук раньше никогда не слышал. Возможно, и не услышал бы, если б она не была связана с его первоначальной идей сбежать с бабушкой и Дуняшей в Израиль. Сама эта идея появилась после рассказа.
Разумеется, о своей национальности бабуля знала всегда, но не придавала ей особого значения. В детстве ее не научили ничему — ни языку, ни традициям: отец, прадед Пифа, был военным конструктором, одним из первых российских ракетчиков, работал с 1931 года в ГИРДе, потом, до самого ареста, в РНИИ. Мама — робкая женщина из тихого местечка, очень красивая и очень ласковая. Пожалуй, колыбельные на идише были единственным национально окрашенным воспоминанием бабулиного детства.
Маме ужасно не нравилась шумная московская жизнь, но выбора не было — идея расстаться с любимым мужем даже в голову не могла прийти. Хотя расстаться пришлось.
Жили они неплохо: отец уже прилично получал и за ученую степень, и за погоны (впрочем, тогда еще были петлицы), наркомат вооружений предоставил отличную квартиру в доме на Смоленской площади.
Все кончилось в тридцать седьмом. Точнее, началось: среди технической интеллигенции по всей стране начались аресты.