— Как только покажутся шведские шхеры — тотчас скажи мне, чтобы я успел вовремя привести себя в порядок и подняться на палубу.
Шкипер обещал выполнить его просьбу, но едва он поднялся на палубу, как сильный стук вновь призвал его назад.
— Домой, домой… — проговорил Эреншёльд, запинаясь, и схватил шкипера за руку. — Ты объездил все моря и океаны, ты многое испытал. Объясни мне, в чем причина нашего душевного смятения, почему нет нам покоя, пока мы не вернемся домой? Там, у турок, когда блаженной памяти Функен помер от лихорадки, мне пришлось на похоронах командовать караулом, но, поверь мне, я едва был в силах держать шпагу и с трудом мог вымолвить слова команды… Вокруг — белые могильные камни… Равнодушно стоят кипарисы… Если бы меня там похоронили, я не нашел бы покоя. Я разворошил бы могилу и взмолился Господу Богу о милосердии.
— Разве не та же рука Господня сотворила все сущее, и даже этот вот утлый корабль, что несет нас сейчас по бушующим волнам? — ответил шкипер. — Повернись-ка лицом к стене и усни! Вы, сухопутные воины, плохо переносите качку, а сейчас разыграется шторм.
На следующее утро, на рассвете, когда шкипер стоял рядом с рулевым, он снова услышал стук в потолок каюты.
— У меня между ребрами засела пуля, — сказал Эреншёльд, — но я никак не могу толком понять, что так расстроило мое здоровье — я ведь еле держусь на ногах: пуля или тоска по родине. Вот как раз под утро, когда только-только начинает светать, я больше всего тоскую по родине.
Море бушевало, и качка не унималась. Однажды ночью шкипер, освещая себе путь фонарем с прозрачной роговой пластинкой, спустился в каюту. Эреншёльд не спал, а сидел на соломе, положив палку около себя; подушкой ему служил мешок; волосы его отросли уже настолько, что ниспадали на уши.
— Милостивый государь, — начал шкипер, вешая фонарь на крюк под потолком, — показались шхеры, те, что близ Уддеваллы, но бушует шторм, да к тому же поднялся туман, а ночь темная — хоть глаз выколи. Нам придется держаться подальше от берега и подождать, пока прояснится.
— Да, да, разворачивай свою барку! — закричал Эреншёльд во весь голос. — Я не хочу домой! Нет, нет… Что мне дома делать? В кальмарской кирке похоронен мой отец, и его герб висит там на стене… Мой брат в плену… мои маленькие сестрички успели вырасти, повыходить замуж и даже состариться… Они уже не те… Можно сказать, нет у меня больше сестер… И дома у меня тоже нет…
Так ответил он шкиперу, но, когда тот стал подыматься на палубу, опять схватил его за рукав.
— Не слушай меня! — воскликнул он. — Продолжай смело держать прежний курс. После долгой и честной службы своему королю храбрый солдат не может вернуться домой как трус!