В полдень «тигры» вклинились в оборону гвардейского корпуса. Под прикрытием истребителей шестьдесят пикировщиков семь раз бомбили роту Бунчука. Дымились разбитые блиндажи, торчали колья с обрывками колючей проволоки, на убитых тлели гимнастерки, и на дне глубоких воронок пенилась ржавая вода.
Юнкерсы разбомбили мощные минные поля, и пехота врага, поддержанная тяжелыми танками, ворвалась в передовые траншеи.
Бунчук собрал в кулак поредевшую роту и немедленно перешел в контратаку.
— Сталинградцы, броском вперед! — крикнул Сотников и первым поднялся в атаку.
Тихон не отставал от Сотникова. В почерневшей от пота гимнастерке Сотников увлек за собой гвардейцев. Натиск пехоты поддержали артиллеристы и бронебойщики. Рота Бунчука, выбив фашистов из двух больших окопов, продолжала продвигаться. «Тигры», попав под сильный артиллерийский огонь, попятились и, подставляя орудиям лобовую броню, отошли задним ходом.
Покинув укрытие, гвардейцы стремительно приблизились к траншее и, когда до нее осталось метров пятнадцать, бросили гранаты.
«Появляйся в дыму под разрывы своих гранат», — мелькнула у Тихона мысль.
Ветер не успел рассеять дымки, как Тихон уже прыгнул в траншею. Раненый эсэсовец кинул ему под ноги гранату. Но Тихон успел выбросить ее из окопа. Короткой очередью он добил фашиста.
Тихон осторожно продвигался по траншее. К нему на помощь подоспел Шатанков. Сотников прикрывал их. Он сверху простреливал траншею.
«Молодцы, ворвались!» — Бунчук опустил бинокль и снова на дне окопа прижал к уху телефонную трубку.
— Что? Сколько трупов? Не считал… А трудно? Нелегко… Подкрепление? Пока не прошу… Что? Воевать немного научился…
— Слушай, Бунчук, — говорил в ответ комбат, — ты не зарывайся, изматывай противника и отходи за ручей. Это приказ Федотова. Понял?
«Где-то на фланге фашисты обошли нас», — решил Бунчук. Он услышал стой и склонился над раненым.
— Пей, жив будешь. Сейчас санитара позову. — И комроты поднес к губам солдата флягу.
Водка обожгла губы и, как показалось Селиверстову, вернула силы. Он даже попробовал глубоко вздохнуть, но в груди так закололо, что он заскрипел зубами и выругался.
«Почему не идут санитары? — Иван снова вспомнил о брате и встревожился. — Жив ли Тихон?»
Селиверстов был уверен: если он ухватится за корневище, то встанет, выглянет из окопа. Иван тянулся к сухому корневищу. Он царапал ногтями стенку окопа. Рука устала и повисла, как плеть.