Тамара Георгиевна сегодня окончательно забастовала.
Глаза уставлены на дверь. Каждый раз, когда из коридора ее открывают, нервно вздрагивает. В завтрак еле-еле съела три ложки каши, еще Майя влила ей в рот немного сладкого чая.
– Майя, – говорит Алевтина Васильевна, – попробуй ты. Меня она совсем не признает.
Уже замечено, что из всех Тамара Георгиевна желает знаться с одной Майей. Пустяк, кажется, – кто-то из всех тебя выделил, к тебе расположился, да не «кто-то», а тяжелобольная, вчера еще незнакомая женщина, а пустяк этот почему-то Майю греет.
Она подсаживается к Тамаре Георгиевне. При виде Майи та действительно утрачивает агрессивность, но глазами просит: «Не мучь меня! Ничего я не хочу! И тебя обидеть мне трудно, не принуждай меня это делать!»
– Тамара Георгиевна! – твердым голосом говорит Майя. – Четыре ложки супа и полкотлеты. Больше не буду заставлять. Считать будем.
Тот же беспомощно-просящий взгляд.
– А вот если съедите, я Гале позвоню! – придумала Майя.
Ровно четыре ложки (считать не разучилась!) и четверть котлеты. И то дело.
Компот оговорен не был, от компота Тамара Георгиевна с полным правом отказалась и стала сталкивать рукой Майю с кровати: иди звони, обещала же!..
Номер Галиного телефона должен быть записан в истории болезни.
– Майя не обедала, – напомнила Алевтина Васильевна.
– Успеется. Позвоню и приду. А вы для меня возьмите.
Галин телефон откликнулся длинными безответными гудками. Ни дома ее нет, ни сюда не пришла. С этой Галей про собственные неприятности забудешь. Где Майя все-таки ее раньше видела? Определенно видела! В институте?.. Нет. В компании?.. Тоже нет. Не близко как-то видела – единственно, что ей прояснилось.
Когда Майя с Алевтиной Васильевной вернулись из столовой, Галя сидела подле матери.
Явилась не запылилась.
На тумбочке выстроились бутылки с болгарскими соками, на подоконнике сложены пакеты. Сделала, как ей было велено: соки-фрукты принесла.
Тамара Георгиевна неотрывно смотрела на дочь широко раскрытыми глазами. Безмерное, беспредельное, до самых глубин существа счастье они выражали.
Майя, пожалуй, и не видела раньше у кого-нибудь такого счастливого лица, таких счастливых глаз.
Викины запомнились, когда она об руку с Анатолием, в фате, выходила из Дворца бракосочетаний, – сияющие, а все же не так. К сиянию там подмешивалась невольная тревога, беспокойство, вопрос к будущему: какое оно?..
Однажды Майю поразили глаза артистки – крупным планом по телевизору. Всемирно известная певица пела по-итальянски трудную («Одна из труднейших в оперном репертуаре», – пояснил необразованному в музыке семейству Пушкаревых меломан Юрий) арию Эболи из «Дон Карлоса». Все заслушались, завороженные, даже у бабушки на лице было написано удивление, что человеческий голос может быть так красив, а музыка такой трогательной. Последняя нота арии, последний звук оркестра... Певица опустила руки вдоль тела, прикрыла как бы в изнеможении веки, а когда подняла их, то глаза, глядящие через телекамеру в мир, излучали неудержимое, сияющее, полное-полное счастье. Оттого, что несколько минут жила этой дивной музыкой. Оттого, что вообще может ею жить. «Счастливые, у кого хоть какой-нибудь талант!..» – подумала тогда Майя.