— Мне нужно взглянуть на его мочу.
Я это знала и потому заранее приготовила склянку с отцовской мочой. Дэниел поднес склянку к окну и стал разглядывать ее содержимое на свет.
— Отец наверху? — спросил Дэниел.
— Да. Лежит у себя.
— Пойду осмотрю его.
Вслед за мужем, которого уже не считала таковым, я поднялась на второй этаж. Я стояла у порога отцовской комнаты и молча смотрела, как Дэниел проверяет ему пульс, трогает его лоб и заботливым «докторским» голосом расспрашивает о самочувствии. Попутно они вполголоса говорили об обыденных вещах. Я умела понимать разговор женщин, но это был мужской разговор. Я чувствовала: за знакомыми словами кроется какой-то иной смысл, но ничего не понимала.
Затем Дэниел спустился вниз, жестом позвав меня следовать за ним. Он кивнул в сторону двери, ведущей в нашу лавочку. Мы прошли туда. Дэниел плотно закрыл дверь.
— Ты будешь делать отцу кровопускание? — спросила я.
— Ханна, я мог бы сделать ему кровопускание, надавать пилюль и микстур и измучить другими процедурами. Но это бесполезно. Сомневаюсь, что я или другой врач сможем вылечить твоего отца.
— Вылечить? — отупело повторила я. — Зачем его лечить? Он просто очень устал.
— Твой отец при смерти, — тихо сказал Дэниел.
Я слышала слова, но отказывалась связывать их со своим отцом.
— Дэниел, что такое ты говоришь? Отец просто измотал себя работой. Дай ему какую-нибудь укрепляющую микстуру.
— Ханна, это не усталость. У твоего отца опухоль в животе. Она разрастается и давит ему на легкие и сердце, — тихо возразил Дэниел. — Твой отец это знает. Я лишь подтвердил его догадку.
— Дэниел, не надо так зло шутить со мной. Говорю тебе, отец просто очень устал.
— Его счастье, что его не мучают боли. Но если они вдруг появятся, я дам ему болеутоляющее, — заверил меня Дэниел. — Слава Богу, что все его ощущения сводятся лишь к усталости.
Я открыла дверь лавочки, словно мне хотелось, чтобы сюда вошел кто-то из покупателей. На самом деле мне хотелось убежать от этих ужасных слов, убежать от горя, уже начинавшего разворачивать надо мной свои зловещие крылья. По крышам и стенам домов хлестал равнодушный дождь. Между булыжниками мостовой текли мутные ручейки, торопясь влиться в переполненную сточную канаву.
— А я думала, он просто устал, — с детским упрямством повторила я.
— В такое никто не хочет верить, — сказал Дэниел.
Я закрыла дверь. В лавочке стало тише, но не теплее.
— Как ты думаешь, сколько ему осталось жить? — тихо спросила я.
Я надеялась, что несколько месяцев или даже год.
— Считаные дни, — огорошил меня Дэниел. — Возможно, недели. Но вряд ли больше.