Во-первых. Наш российский мужик выпивкой обыкновенно заливает всякие неприятности. Что такого неприятного мог Виктору Петровичу Голубю наговорить Вадим Стрельцов? Наоборот — легко представить. Давай, мол, мужик, расплачивайся, ни о каких отсрочках разговора не будет. Разве что Голубю срочно нужны были деньги, а тот ему — сейчас нету, хоть убей. Но тут, наверное, не напиваться, а что-то делать надо?
Или Голубь вообще не со Стрельцовым столько беседовал? Может, его визит уложился минут в десять, да-да, нет-нет. А после этого уже мог зайти кто угодно. Но от Стрельцова или еще от кого-то — неважно — Виктор Петрович должен был услышать что-то очень серьезное. В конце концов, вместо того, чтобы отмечать с любимой женщиной годовщину встречи, нежный муж надирается в одиночку и идет гулять к обрыву.
В одиночку! Значит, какую-то гадость рассказали про эту самую женщину? Но кто? Стрельцов? Еще один гость?
А по времени? Я проходила мимо их окон самое раннее в половине девятого. Виктор, насколько я успела заметить, был еще вполне трезвый. Даже если Стрельцов появился сразу после этого… В половине двенадцатого я уже наткнулась на тело. Голубь — мужик крепкий, за столь короткое время до полного нестояния накушаться сложно. Разве только в соответствующей компании или специально. Но с такими способностями надо в цирке выступать.
Во-вторых. Обрыв огорожен весьма тщательно. И я решительно не могу понять — как Голубь ухитрился с него сверзиться? То есть, если постараться, то все можно, но ведь надо же постараться…
Так. А почему обязательно должен был кто-то заходить? Мог быть телефонный звонок, внутренний или сотовый, а может, в том коттедже и на город выход есть. Черт! У кого бы спросить? Как вообще звонки фиксируются?
И где, в конце концов, эта чертова машина? Не могла же я ее не заметить. Ей-богу, пока сижу, ни одного уазика сюда не заруливало. В десяти метрах, даже насмерть задумавшись, не прозеваешь. А может, я просто время перепутала, может, машина «в двадцать», а не в «восемнадцать»? По этому дурному телефону могла и не расслышать. Хорошо хоть солнышко уже вниз пошло. В середине дня я бы тут и полчаса не высидела, даже под деревьями шпарит, как на сковородке.
Ладно, подождем, подумаем.
В-третьих, пустяк. То, что говорила Тина про свое участие — точнее, неучастие в делах, — не связывается с Санечкиным рассказом. Это, впрочем, объяснить нетрудно: с чего бы ей передо мной исповедаться — раз, хотелось поплакаться и выглядеть такой беспомощной и несчастной — два. Очень понятно. Может, и остальные несообразности объяснятся так же элементарно. К примеру, позвонили Голубю из вендиспансера, извини, дядя, но у тебя СПИД. Ага, прокомментировала я сама себя, из вендиспансера или уж прямо из лепрозория. Причем, что интереснее всего, на ночь глядя. В такое время официальные лица не звонят, только знакомые… Пришел тот же Бардин и…