Окна вагона, в котором они жили, были распахнуты настежь. Было душно и очень тихо. Лила постелила на кровати пестрое одеяло, а на ложе Керна — старую бархатную занавеску из тира. В окне качались два лампиона.
— Венецианская ночь современных кочевников, — произнес Штайнер. — Вы были в маленьком концлагере?
— Что ты имеешь в виду?
— «Царство призраков».
— Да, были.
Штайнер рассмеялся.
— Бункера, подземелья, цепи, кровь и слезы — «Царство призраков» внезапно стало современным, правда, маленькая Рут? — Он встал. — Выпьем по рюмке водки?
Он взял со стола бутылку.
— Может, и вам рюмку, Рут?
— Да, большую.
— А ты, Керн?
— Двойную.
— А вы прогрессируете, дети! — сказал Штайнер.
— Я пью только потому, что радуюсь жизни, — объяснил Керн.
— Налей и мне рюмку, — попросила Лила, входя в комнату и держа в руках противень, полный румяных пирогов.
Штайнер наполнил рюмки. Затем он поднял свою и усмехнулся.
— Да здравствует депрессия — оборотная сторона радости!
Лила поставила противень и достала фаянсовую миску с огурцами и тарелку с черным русским хлебом. Затем взяла рюмку и медленно выпила. Свет лампионов поблескивал в прозрачной жидкости, и казалось, что она пьет из розового алмаза.
— Ты мне дашь еще рюмку? — спросила она Штайнера.
— Сколько хочешь, меланхоличное дитя степей. А вы, Рут, будете еще?
— Да, я выпью.
— Налей и мне, — сказал Керн, — Мне прибавили жалованье.
Они выпили, а затем принялись за пироги с капустой и мясом. После еды Штайнер присел на кровати и закурил. Рут и Керн уселись на пол. Лила сновала туда-сюда, убирала со стола. На стенах вагона мелькала ее огромная тень.
— Спой что-нибудь, Лила, — сказал Штайнер.
Она кивнула и сняла со стены гитару. Она запела, и ее голос — хриплый, когда она говорила, — стал чистым и глубоким. Она сидела в полутьме. Ее лицо, обычно неподвижное, оживилось, а глаза загорелись диким, тоскливым блеском. Она пела русские песни и старые колыбельные песни цыган. Через некоторое время она замолчала и взглянула на Штайнера. Свет отражался в ее глазах.
— Спой еще, — попросил Штайнер.
Она кивнула и взяла на гитаре несколько аккордов. Затем начала напевать простые, незатейливые мелодии, из которых порой вылетали слова, словно птицы из темноты далеких степей; песни странствий и минутного отдыха в шатрах, — и всем показалось, что в беспокойном свете лампионов и вагон превратился в шатер, который они разбили на ночь, а завтра им предстоит двинуться дальше, дальше…
Рут сидела перед Керном, опираясь плечами о его колени. Она откинула голову назад, в его руки. И ее тепло вливалось в его кровь и делало его беспомощным. Его мучила неизвестность. Что-то неясное было скрыто и в нем, и вне его: в глубоком страстном голосе Лилы и в дыхании ночи, в спутанном беге его мыслей и в сверкающем потоке, который подхватил его и куда-то нес.