тоже это видел, и безжалостно злорадствовал в душе. Так то, думал он, еще посмотрим, кто будет под чью дудку плясать. Намного приятнее снисходительно выслушивать просителя, чем просить самому. И еще какая-то пакость поднималась в нем, пакость которая могла вот-вот обрести свой собственный голос. Пакость, может быть, неожиданная для Нее, но давно уже вынашиваемая им. Пакость, которая рано или поздно скажет свое слово. Так оно и случилось.
— Раз уж ты пришла, — заговорил вдруг В. не своим голосом. Какая-то струна явно подрагивала, но В. быстро взял себя в руки. — Раз уж ты пришла, давай разберемся сейчас. Я хочу… хочу покончить со всем этим, — он неопределенно мотнул головой. — Словом, давай расстанемся, — холодно закончил В.
Она не ответила, но лицо ее окаменело. В. догадывался, что у Нее сейчас на уме только одно — не дрогнуть перед ним, не дать ему понять, как глубоко он Ее ранил. Ранил тем больнее, что, похоже, ему-то самому все происходящее безразлично. Она вскинула бровь и застывшими губами произнесла:
— А что делать мне?
В. снисходительно махнул рукой. Какая-то его часть явно упивалась ролью вершителя чужих судеб. Он царственно молвил:
— Жить…
Лицо его не изменилось. Но и Она не вздрогнула, глаза Ее не наполнились слезами. Она только твердо ответила:
— Хорошо. Будь по-твоему. Но мне кажется, что ты совершаешь ошибку.
И прежний В., и теперешний В. не хуже нее знали, что В. совершает глупую непростительную ошибку, о которой пожалеет потом тысячи раз, но и тот, и другой молчали.
Она, встав со стула, любезно поинтересовалась:
— Это все, что ты хотел мне сказать?
Он молча кивнул.
— Хорошо, — повторила Она — но оба понимали, что в происходящем нет ничего хорошего. Она развернулась и ушла.
Прежний В. остался за столом, теперешний В. последовал за Нею. В. знал, о чем думает сейчас В. из прошлого. Он думает о том, что в этот миг он любит Ее так сильно, как никогда не любил прежде.
Она нетвердыми шагами прошла к гардеробу, взяла свое пальто и вышла на улицу в темноту ночи. Ветер немилосердно трепал Ее распущенные волосы, а холод проникал под теплое пальто, словно вознамерившись пересилить душевную стужу, завладевшую Ею. В. бежал за Нею, оставив самого себя сидеть в кафе.
Он хотел кричать Ей: остановись! Неужели ты не видишь, что этот болван так боится потерять тебя, что не нашел лучшего средства застраховать себя от возможной утраты, чем своими же собственными руками разрушить все, что вас связывает? Неужели твое сердце не знает, что каждое его слово — не более, чем крик о помощи, который облечен в столь извращенную форму? Ему еще предстоит холодеть и вздрагивать, вспоминая твое застывшее от его жестоких слов лицо, ужасаясь тому, что он натворил. Его еще ждут чужие остывшие постели, в которых он будет избывать свое горе. Так неужели тебя ввели в заблуждение ужимки дрожащего за свою неприкосновенность эго, эти никчемные фокусы, в которые не поверил бы и трехлетний ребенок?