— Одно очарование, — твердила Линда с сияющими глазами. Имея в виду, как я прекрасно понимала, что это Кристиан — одно очарование. Он произвел на нее потрясающее впечатление. Как выяснилось, он говорил без умолку и, в разных вариантах, на одну и ту же тему — как политическими средствами сделать этот мир лучше. Линда со времени своего замужества досыта наслушалась профессиональных разговоров о политике от Тони и его друзей, но та политика затрагивала исключительно личные интересы и служебные места. А так как лица, о которых шла речь, представлялись ей безнадежно старыми и неинтересными и получат ли они место на службе или нет не имело для нее ни малейшего значения, она зачислила политику в разряд скучных предметов и, когда ее начинали обсуждать, уносилась в облака. Но политика в изложении Кристиана не наводила на нее скуку. За то время, что они шли в этот вечер назад от его отца, он совершил с нею путешествие по всему свету. Он показал ей фашизм в Италии, нацизм в Германии, гражданскую войну в Испании, потуги на социализм во Франции, тиранию в Африке, голод в Азии, реакцию в Америке и гибельную тень правого крыла над Англией. Только СССР, Норвегия и Мексика удостоились скупой похвалы.
Линда, как спелый плод, едва держалась на своей ветке. Стоило тряхнуть дерево — и она пала. Умная и энергичная, но без всякого выхода для своей энергии, несчастливая в браке, равнодушная к своему ребенку, угнетенная втайне сознанием собственной никчемности, она созрела, чтобы отдаться либо высокой идее, либо любви. Идея, изложенная привлекательным молодым человеком, сделалась неотразимой — как и он сам.
Бедные Алконли вдруг очутились в положении, когда почти одновременно в жизни трех из их детей наступил кризис. Линда сбежала от Тони, Джесси сбежала из дому, а Мэтт сбежал из Итона. Родители вынуждены были признать, как рано или поздно приходится признавать всем родителям, что дети вырвались из-под контроля и отныне распоряжаются своей жизнью по-своему. Растерянные, недовольные, до смерти встревоженные, они ничего не могли поделать, став теперь всего лишь зрителями на спектакле, который вовсе им не нравился. То был год, когда родители наших сверстников, если дети не оправдывали в чем-то их надежд, утешали себя словами: «Ну ничего, хорошо хоть не так, как у бедных Алконли!»
Линда, отбросив всякое благоразумие, презрев житейскую мудрость, какую успела почерпнуть за годы, проведенные в лондонском свете, заделалась ярой коммунисткой, донельзя утомляя и приводя в замешательство всех и каждого проповедью новооткрытого учения не только за обеденным столом, но и с традиционного «ящика из-под мыла» в Гайд-парке и прочих столь же малопочтенных трибун и в конце концов, к безмерному облегчению семейства Крисигов, переехала к Кристиану. Тони возбудил дело о разводе. Для тетушки и дяди это было тяжелый удар. Да, Тони им никогда не нравился, но они были люди неисправимо старых взглядов — брак был, по их понятиям, браком, и прелюбодеяние подлежало осуждению. Тетю Сейди в особенности потрясло то, с каким легким сердцем Линда бросила маленькую Мойру. Я думаю, для нее все это слишком напоминало мою мать, и Линдино будущее отныне рисовалось ей вереницей неуправляемых скачков.