Кусок не лез в горло. Несса опустила ложку в котелок и поставила его на лавку.
— Откуда же мор, бабушка? — спросила она. — Отчего мор?
Агарья вздохнула, и Несса вдруг поняла, что старушка плачет.
— Известно, откуда, девонька. Ты его и наслала. За мать мстишь. Вот и вымирает народишко, который ее камнями закидал. Отец Грыв, вон, первым Заступнику душу отдал…, - она помолчала и продолжала: — Страшно, милая, ох как страшно…. Кашляют да слезами кровавыми умываются, а как умрут, так часу не пройдет, а тело уж раздуется, и смрад от него превеликий стоит…
Несса поежилась. Она слышала от матери, что когда-то давно по стране прошел страшный мор, выкосивший едва ли не всех аальхарнцев, да и сама сталкивалась с достаточно тяжелыми болезнями: прошлой зимой страдала от легочного жабса и выздоровела только чудом. Но происходящее сейчас казалось ей каким-то ненастоящим, неестественным — будто не могло быть в природе такой болезни.
— Ничего я не насылала, — прошептала Несса. Старушка кивнула и ласково взяла ее за руку.
— Конечно, нет, девонька, — произнесла она. — И мать твоя была хорошая, добрая женщина, а не колдовка. Но все говорят, что ты, ведьмино семя, ему виной, и отведи Заступник, узнают, что я тебя сейчас привечаю. Ты дождись, когда совсем стемнеет и иди обратно к Андрею. Он блаженный человек да к тому ж и лекарник, он тебя не оставит.
— Он мне рану на ноге зашил… — прошептала Несса. Навалилась вдруг невероятная усталость и обреченность, невозможность сопротивляться наступающей беде. Агарья понимающе кивнула.
— Это он может. Я как увидела его, так поняла: ох непрост человек! И дурачком только прикидывается, на самом деле все ему в подметки не годятся. Травки собирает разные, жабсом не болел — а вся деревня болела тогда, и животные, опять же, его любят…
В дверь стукнули так, что, казалось, содрогнулась вся избушка.
— Отчиняй! — крикнул с улицы грубый мужской голос. — Отчиняй немедля!
— На печку, быстро, — прошептала Агарья и поплелась к двери, шаркая ногами и бормоча: — Иду, сердешные, иду…
Забравшись на печку, Несса спряталась под какое-то тряпье и замерла, не выдавая себя ни звуком, ни движением. Агарья тем временем отодвинула засов и открыла дверь.
— Платко! — воскликнула женщина. — Ты чего буянишь?
Платко Гашич был байстрюком владетельного сеньора Бооха, и хотя такое происхождение не давало здоровенному парню с заносчивым и несколько туповатым лицом никаких дополнительных прав, он все равно держался нагло и вызывающе. «Что вы мне, селюки? — спрашивал он. — Я князь, и вы для меня — прах под ногами». За такие речи «князь» частенько бывал бит деревенскими, но это не научило его уму-разуму.