– Ань, это не колдовство. В смысле, поцелуи – они не помогают, – громким шепотом сообщаю я в покрасневшее ухо. Сейчас можно не соблюдать конспирацию – нас и без того за ненормальных держат в этом доме.
– Я не хочу! Я так не хочу! Ну, пожалуйста! – вздрагивает Аня. – Женька, сделай так, чтобы мама все вспомнила. – И она отлипает от Марфы.
– Господи! Девочки, с вами все в порядке? Воды? Врача?
– Погоди секунду, – отбиваюсь я от ненужной, неуместной заботы.
Клуша, ты что, не понимала, чем рискуешь, когда наше ремесло похерила? Вот этим вот. Тебе хорошо, ты уже мертвая, а мой ребенок всю жизнь мучиться будет. Все жизни!
– Женька?! Мама… Сделай… Ты же можешь?
Она никогда на меня так не смотрела. А вот другие – смотрели, да. И дети, и взрослые. В городе Смоленске, во время оккупации. В те времена, когда я в комендатуре начала работать. Ненависть, страх и жалкая надежда, что, если меня попросить, я смогу спасти. Отвести от гибели. Помочь.
– Я не могу, никак. Анечка, это навсегда уже, понимаешь. – Я еще крепче ее обхватываю. Можно подумать, это что-нибудь изменит. Снова посвист-писк, но уже не жалобный, а безнадежный. Такому птенцу не поможет ни один, даже самый свежий и сочный червяк.
– Водички возьмите? – Оказавшаяся на свободе Марфа-Маринка успела добежать до чайника. И теперь она тащит нам кружку – издали, изо всех сил вытягивая руку. Страшно ей к нам приближаться. Я ее понимаю.
– Не надо. Мы сами справимся. – Я усаживаюсь на полу поудобнее, придерживаю Аньку – за спину, кажется… Или за плечи? Неважно. Потому как она – сплошной кусок истерики. Тихой, молчаливой.
– Ну как скажете. – Марфа смотрит на Аньку уже не с испугом, а с банальным мирским любопытством. И спрашивает меня таким громким шепотом, будто Анька – это интересная, но ничего не соображающая зверушка: – А это что было? Эпилепсия?
Пожать плечами я не могу, поэтому просто кривлю губы – понимай как хочешь. Марфа-Маринка понимает. Сочувствует изо всех сил:
– Тяжело тебе с ней? Сложно, когда ребенок вот такой вот… особенный?
Более уместное слово «ненормальный» она, к счастью, успела спрятать. Правда, неглубоко. Оно в любой момент может сорваться с щедро накрашенных губ.
– Ма-ри-на! У меня… кхм… У меня – хороший ребенок. И я его очень люблю. То есть – ее, – медленно, как-то нараспев произношу я. А потом добавляю тихо и не так сухо: – Прости, пожалуйста, что мы без приглашения и что вот так. Нам неудобно, честное слово.
Марина немедленно тает от нехитрого извинения и старательно начинает меня утешать. Будь она сейчас Марфой – поджала бы губы и сухо хмыкнула.