Пол подхватил ее на руки. Ощущение было, что он держит скелетик.
Он еле нашел выход в другой корпус. Толкая тяжелую дверь («Только для персонала»), Пол ясно ощутил, что в руках у него — мертвая плоть. Расползающаяся на костях.
— Зачем ты это сделал? — печально спросила Садако. Ее глазницы были забиты землей. Оголенные фаланги сжимали бумажного журавлика. — Зачем?
Пол заорал.
***
Его усадили на стул в чистой, безопасной приемной. Дали успокоительного.
— Как неловко, — суетилась сестра. — Как неловко перед гостем.
— Вы бы закрыли то крыло, — стучал зубами Пол. Тоши поднял брови. Шепотом сказал что-то медсестре. Та тоже понизила голос, но Пол расслышал:
— Там было еще одно крыло, правда. Только оно сгорело во время бомбардировки.
Две пары одинаковых глаз обратились на Пола. Бронированный, непроницаемый взгляд.
Узкоглазые.
Пол удивился этой мгновенной вспышке неприязни. Он не терпел расистов; в университете даже боролся за права черных. Он списал все на легкую ксенофобию, неизбежную, когда уезжаешь далеко. Странная все-таки культура, и неправы те, кто говорит, будто ее можно познать через язык. Вот он понимает язык, а толку?
Узкоглазые — так их называли во время войны.
***
Ему просто хотелось поговорить с Эбби. Пол долго стоял у ресепшен, сжимая трубку антикварного телефона. В трубке что-то гудело, трещало, будто напоминали о своей реальности проложенные через океан провода. Он стоял так, завороженно слушая тишину. Вздрогнул от неожиданно громкого голоса телефонистки. Девушка говорила по-английски жизнерадостно, с аккуратным акцентом. Пол неуверенно попросил соединить с Америкой.
— Сожалею, — прощебетала девушка, — такого номера нет.
И опять — писк и помехи на линии. И будто — ворвавшаяся в трубку пустота. Сколько он потом ни вертел диск — гудков не было.
***
Что-то странное случилось с его часами: секундная стрелка исправно бегала по циферблату, но часовая и минутная замерли на восьми четырнадцати. Он долго тряс часы, щелкал по стеклу и в конце концов спрятал часы в карман.
Как бы далеко он ни улетел — все идет наперекосяк.
***
Пол вышел прогуляться по теплым легким сумеркам. Без путеводителя — он не так уж хотел знать, где находится. В парке, засаженном сливами, лоточник продавал гречневую лапшу. Пол шагал по прохладным аллеям, желая вобрать в себя непроницаемое спокойствие, которым веяло от здешних жителей.
Памятник открылся ему неожиданно. Фигурка человека с птицей на пьедестале. Пьедестал напоминал бомбу. Наверное, не надо было сюда приходить. Прежде Хиросимы случился Перл-Харбор; и произошло-то это черт-те когда. Но, может, для здешних это до сих пор что-то значит. Пол вспомнил вздернутый черным членом посреди города обелиск в Вашингтоне. Некоторые не забывали; окапывались рядом, протестовали, будто пытаясь голыми руками удержать прошлое. Пол не воевал. Его могли послать куда-нибудь в хорватское Сараево, но пронесло, а для Ирака он оказался стар. Наверное, поэтому он не понимал, зачем людям вечно пережевывать воспоминания о войнах.