Лютый повернул его голову, чтобы инструмент был хорошо виден, и добавил:
— Ты не волнуйся, я тебя сразу жарить на вафельнице не стану. Сначала суставчики твои покрошу пассатижами, потом паяльник в задницу засуну, а вафельницу уж потом, на десерт приберегу — вдруг тебе яйца на том свете еще потребуются, — он скрипуче рассмеялся.
Худой молящей скороговоркой, словно ему не дадут высказаться, обратился к Корнею:
— Антон Петрович, что же это? Я же всегда с вами, работал, не покладая рук, и помыслов даже никаких нет. Кто-то оговорил меня, неправда все это, разве ж я могу предать вас? Прикажите освободить меня, я не переношу боли.
Он разрыдался, понимая, что все его слова ничего не значат, его не отпустят, пока он не расскажет все. Но маленькая надежда все же жила в нем — а вдруг это просто проверка? Попугают и отпустят. Никто не может знать, что он замыслил, никому он не говорил, и пленка с записью пьяной откровенности Лютого надежно спрятана, никто о ней знать не может.
— Не понимаешь ты, Петя, добрых слов, — начал Корней. — Не понимаешь. Я все время присматривался к тебе и понял, что ты решил улизнуть и перед этим сиркнуть, как улетающая птичка, мне на голову. На большее ты и не способен, — он подымил своей трубкой и продолжил: — Паспорт наверняка приготовил на другое имя, но мы же его найдем, уже сейчас ищут, отзвонятся скоро ребята, тогда тебе конец, прикажу пытать долго и больно, так, что тебе и не снилось в самых страшных кошмарах. Думаю, что и не только паспорт отыщется, пленочки кой-какие…
Худой вздрогнул, и Корней понял, что попал в точку. Значит, вовремя он притащил его сюда, сыграл на опережение.
— Так как, Петя, будем говорить или отпираться начнешь?
— Антон Петрович, паспорт действительно есть, но вы же прекрасно понимаете, что он на всякий случай необходим. И у вас, и у него есть, — он показал глазами на Лютого. — А в остальном я чист, не было даже мыслей, чтобы вам нагадить. Верьте мне, верьте, наговаривает кто-то на меня, — залопотал Худой.
Корней молча встал и вышел из кочегарки, Лютый сразу же заклеил рот Худому пластырем, взял пассатижи, прищелкивая ими, как парикмахер ножницами, понаблюдал немного, как крутится, пытаясь освободиться, Худой, как округляются от ужаса его глаза. Усмехнулся и взял пассатижами сустав одного из пальцев, сдавил сильно, слыша хруст раздавливаемых костей и мычание сквозь пластырь, бросил злорадно:
— Говорили тебе, гад, расскажи все сам — не захотел, но ничего, скоро все расскажешь, всю правду выложишь.
Он взял пассатижами другой сустав, Худой замычал дико, завертел головой, давая понять, что будет говорить, но Лютый отреагировал на это по-своему: