— Говоришь, старый друг? — спрашивает он.
Я опускаю ложку.
— Кто?
— Кто?! — повторяет он и так стремительно пересекает комнату, что я не успеваю приготовиться к тому, что за этим следует. Он берет вазочку с мороженым и сует ее мне в лицо. — За дурака меня держишь?! — кипит он. — Думаешь, я не видел, что у вас там происходило? — Наполен сильнее тычет в меня вазочкой, потом отпускает руку, и она падает на пол. — Давай же, маленькая свинка! Продолжай жрать! Это у тебя лучше всего получается.
У меня перехватывает дыхание. Я беру салфетку, но руки дрожат, и вытереться никак не удается. Никогда еще меня так не унижали, да и кто? Собственный муж! Я встаю с кресла, чтобы привести себя в порядок, но он нажимает мне на плечо, заставляя сесть.
— Сказать вам, почему я все время ем? — рыдаю я. Он молчит, и я говорю: — Потому что я беременна!
Он отнимает руку, будто обжегся.
— Откуда… откуда ты знаешь?
— Оттуда, что сегодня уже два месяца, как у меня задержка. Одним словом, я уверена.
— Мари…
— Не прикасайтесь ко мне! — кричу я.
Я вскакиваю и убегаю в свой будуар, но Наполеон бросается за мной.
— Ma bonne amie… Прости меня!
Я умываю лицо в тазике с лимонной водой, который мне каждый вечер готовят слуги, и сквозь слезы чувствую дыхание Наполеона у себя за спиной. Что если этот ребенок пойдет в отца? Что если он окажется таким же порочным и бессердечным?
— Mio dolce amore, — произносит он с нежностью. — Если б я только знал…
Эти слова вызывают у меня одно раздражение. Я откладываю полотенце в расчете, что он увидит отвращение в моем взгляде.
— Ну, теперь вы знаете.
— Я искуплю свою вину. Проси чего хочешь! Обещаю.
Но уже поздно. Тот, кто мне нужен, сейчас на пути в Австрию.
Дворец Фонтенбло
Август 1810 года
Почему Господь меня так наказывает? Она беременна! И теперь мой брат скачет вокруг своей жены, словно она из севрского фарфора, задаривает ее шелками, кружевами, сладостями. Поль рассказал, что когда вчера вечером он был у императора в кабинете, она явилась, и он дал ей написать официальное письмо в Россию, после чего еще хвалил за деликатный тон послания!
Я оглядываюсь и нахожу глазами его последний подарок мне, и немедленно меня охватывает желание разорвать его на кусочки. Да как он смеет думать, что может купить мое прощение какой-то шубой! Де Канувиль следует за моим взглядом и хмурится.
— Жест доброй воли от моего братца! — рявкаю я. — Привез от русского императора. Ему подарили три. Ничего уникального. Если хочешь, забери себе. Можешь пустить на оторочку для своего мундира. Или пальто. Или даже нижней одежды. — Несмотря на боли в желудке, я подхожу к кушетке и беру шубу в руки. — Забирай, — решительно говорю я. — Не желаю ее больше видеть!