— Прими лекарство, — напомнила Елизавета Михайловна, которая неслышно появилась в открытой двери.
Он покорно принял таблетки и порошки — все сразу — и помолчал, собираясь с мыслями.
— Я пойду, Максим, — сказал Платон.
— Нет-нет, посиди еще немножко. Я не стану больше философствовать. Ты ведь не отчитался толком передо мной о встрече со своей Ульяной. Ну-ка, давай напоследок.
Полузакрыв глаза от солнца, по-весеннему светившего в окно после ночной метели, Максим слушал Платона с неподдельным, раздумчивым вниманием. Он не задавал никаких вопросов, только слушал. Когда Платон умолкал, считая, что дальше вряд ли стоит продолжать, Максим открывал глаза и смотрел на него с осуждающим недоумением — что ж, мол, ты не договариваешь до конца? Своим искусством слушать, упорно и подолгу, Максим мог озадачить любого словоохотливого собеседника, тем не менее это располагало к свободной исповеди, к откровенным размышлениям вслух. Платон незаметно для себя увлекся и рассказал все, без утайки, даже поделился тем, в каком двойственном, противоречивом положении оказался он теперь, словно отвергнутый и Ксенией, и Ульяной.
— Вот тебе и еще одно эхо войны, — сказал Максим, поняв, что Платонова трагедийная история закончена.
— До каждого из нас долетает свое эхо, друг мой. — Платон решительно встал. — Я засиделся, Максим. Поправляйся. На той неделе проведаю тебя вечерком.
— Что ж, иди, раз ты в сговоре с моей Лизой.
Когда Горский ушел, Елизавета Михайловна решила заняться очередной кардиограммой.
— Опять ты со своим п р о и г р ы в а т е л е м, — Максим косо глянул на электрокардиограф, но подчинился.
Она долго, тщательно записывала работу его сердца. Потом села у окна, принялась «считывать» свежую кардиограмму со вчерашней. Он не выдержал, спросил:
— Что там новенького?
— Изменений нет.
Он посмотрел на ворох бумажных лент на подоконнике.
— Написала целый р о м а н в нескольких т о м а х.
— Завтра приглашу еще профессора Межевского. Кое-что не нравится мне в твоем сердечке.
— Об этом надо было раньше думать, Лиза.
Она ответила ему в тон:
— К сожалению, мой «проигрыватель», как ты говоришь, записывает не сами эмоции, а их последствия. — И добавила уже вполне серьезно: — Вообще, Максим, тебе нужен покой абсолютный, без посетителей, без разговоров по часу.
— Что ж, повинуюсь. Разве еще зайдет Нечаев, и на этом точка, все.
Елизавета Михайловна с укором покачала головой. Он обратил внимание, как она побледнела за одни сутки. Может, не спала всю ночь, только притворялась спящей. Но до чего хороша собой: как в молодости подтянута, подвижна, и бледность идет к ней больше, чем девичий румянец.