Тогда же, у щелки в занавесе, я замер от ужаса и изумления. Геренний стоял над огненной купелью. Одет он был в одежды чудовищного вкуса: длинные, сплошь залитые и затканные золотом и расшитые дорогими камнями. Должно быть, варвары Африки падают ниц, видя своих царей в подобных нарядах. Но для разумного человека таскать на себе содержимое нескольких сундуков и нелепо, и нездорово.
Кроме Геренния, четверо чернокожих рабов стояли по краям бассейна и размешивали трезубцами огненное варево, которое было не только горячо, но и неимоверно вязко, потому что работали они с усилием, и пот катился с них градом. Геренний подгонял их злыми криками и вглядывался в середину бассейна. Казалось, он ждал оттуда какого-то знака. Я, как ни силился, не мог ничего там увидеть, кроме ослепительных кругов и пузырей, какие бывают на кипящей каше. Правда, я стоял слишком далеко.
Вдруг Геренний вскрикнул и поднял руку. Рабы перестали размешивать огонь, поспешно легли ничком у края бассейна и надвинули на глаза пестрые повязки, покрывавшие их курчавые волосы. Геренний воздел к небу руки, произнес что-то на неизвестном мне наречии и кинулся в угол. Там стояло множество алебастровых и стеклянных сосудов самой тонкой и удивительной работы. Он выбрал один сосуд и подошел с ним к огненному бассейну. Я увидел, что сосуд озарился изнутри, как светильник, матовым и нежным светом. Что-то алело в сердцевине этого света, что-то билось слабо и ровно, будто сердце. Геренний осторожно вылил содержимое сосуда в огонь. Струя была тонкая и бледная, как разбавленное молоко и, касаясь огня, тут же с тихим шипением обращалась в пар, который стоял над бассейном неподвижным прозрачным облаком. Каков же был мой ужас, когда я увидел, что облако, поволнившись и поколебавшись, сложилось в лежащую человеческую фигуру. Это был бедный Цецилий! Совсем такой, каким я оставил его нынче вечером, он смирно лежал под своей простынкой и, казалось, спал, бессильно склонив набок голову и прикрыв глаза, вокруг которых цвели нежные голубые тени. Геренний снова что-то говорил, а я не мог оторвать глаз от ребенка, который парил на беленькой, знакомой мне подстилке над огнем, беспечно свесив тонкую руку, вздыхая и облизывая пересохшие губы. Это был совершенно наш Цецилий, между тем как сквозь него, как сквозь туман, просвечивали мраморные колонны, расписанные гирляндами стены и еще одна занавешенная дверь, точно такая же, как та, за которой я тогда стоял. Я так был поражен этим видением, что упустил мгновение, когда Геренний задрожал, будто в припадке. Его золотой плащ встопорщился коробом, затрещал — его прошила самая настоящая молния, извилистая, как сухая ветвь. Геренний подпрыгнул, скорчился и завыл от боли. Но он продолжал заклинать и даже пытался поймать молнию дрожащей рукой в дорогих толстых перстнях. Это ему не удавалось. Молнии продолжали кромсать вдоль и поперек его мантию. Со страшным треском она пошла клочьями. Дорогие камни отскакивали от нее и стучали по полу, будто град. Пахло паленым. Золотые нити плавились и, как масло, капали на мрамор. Геренний кричал уже в голос, истошно, но все-таки шарил руками по своему расползающемуся одеянию. Я подумал тогда, что именно такое платье дала Геркулесу Деянира <Деянира погубила Геракла отравленным хитоном, пропитанным ядовитой кровью кентавра Несса>.