— А что, кто-то в Бингстоне мог иметь на него зуб?
— He-а. Кто ж его тут помнит…
Раскрылась задняя дверь, и мы оказались в снопе света.
— Гарри, ну что ты там стоишь на холоде? — позвала тетя Роза. — Я ужин разогрела.
Мы вошли в огромную кухню, и мне в глаза сразу бросился древний водяной насос рядом с раковиной, старомодный круглый стол и исполинская угольная печка. Кофе закипал, яйца скворчали на сковородке, а Руфь резала здоровенный батон кукурузного хлеба. У меня было ощущение, что это семейство впервые за многие годы разбудили посреди ночи и для них это было целым событием.
— Мистер Джонс прочитал, что Обжора Томас гигнулся. Он говорит, в нашей газете написано.
Френсис укоризненно взглянула на меня, а дядя Джим сказал:
— Ну, теперь-то, наверное, все успокоятся. У нас всегда говорили, что добром он не кончит. Что, машина сбила?
— Его убили, папа. В Чикаго.
— В газете написано — в Нью-Йорке, — поправил я.
Руфь, хлопоча у стола, заметила:
— Если бы у нас тут было электричество, мы бы могли смотреть телевизор и быть в курсе всех новостей. А то сидим как в лесу!
— Джим обещал к осени этим заняться, — подала голос тятя Роза. — Давайте-ка садитесь и хватит болтать.
Стол ломился от обильной еды, и на протяжении ужина меня донимали расспросами про Новый Орлеан и Чикаго, поинтересовались, не стану ли я заказывать запчасти к «ягуару» в Англии, а старик пощупал мой костюм, и ему явно захотелось спросить про его цену, но он не решился. Все эти ленивые разговоры под мерцающей масляной лампой создавали у меня ощущение призрачности происходящего со мной. И уж совсем странным было то, как смотрела на меня тетя Роза — с нескрываемым неодобрением, точно я был любовником Френсис.
Мы уехали от них час спустя. Френсис сидела за рулем старенького «шевроле» с продранной обивкой и запахом цыплячьего помета в салоне. Я сказал им, что появлюсь через день-два, чтобы забрать «ягуар», и мы все обменялись такими сердечными рукопожатиями, точно провели бурное многочасовое застолье.
— Я приду за тобой завтра в обед и отвезу к Тиму, — сказала Френсис. — Он расскажет все, что тебя интересует, о Мэй Расселл и Обжоре Томасе. Он брат Мэй.
— Так, значит, он белый.
— Конечно.
— А я-то думал, мы идем к твоему приятелю.
— Тим мой приятель.
Я помотал головой.
— Я-то решил, что ты сторонишься белых, как чумы.
— Ерунда. Есть много хороших белых. Беда в том, что плохие белые — просто отвратны!
— Мне придется ему объяснить, почему я задаю так много вопросов. Стоит, наверное, сказать, что я репортер и пишу статью об убийстве Томаса… Нет, слишком рано еще для статьи. Может, мне не выходить из роли музыканта? Мол, я сочиняю музыкальное сопровождение и пытаюсь нащупать верную интонацию для этого телешоу, вот я и…