В свою очередь, я интересовался делами эскадрильи — какие виды боевого применения больше всего
используются сейчас, как входят в строй молодые летчики, все ли самолеты исправны, как работает
технический состав. Рассказал мне Кривошлык и о полковых новостях.
О многом вели мы речь. Одно лишь «приберег» я на завтра: чувствовал, что комэск, как бы он ни был
добр и отзывчив, вопрос этот будет решать без скидок на приятельские отношения.
Утром зашел я к командиру эскадрильи и попросил дать мне контрольные полеты, включить меня в
боевой расчет.
Майор Кривошлык пристально смотрел на меня и молчал. Долго молчал. Но вот он встал, улыбнулся
[112] своей доброй улыбкой, подошел ко мне, положил руку на плечо:
— Как можно, Анатолий? У тебя ведь рука еще в гипсе! Вот поправишься, подлечишься — все, что надо, получишь: и контрольные полеты, и право летать на боевые задания...
Конечно же, комэск был прав. Но я не мог ждать: сердце истосковалось по боевым полетам, рвалось в
бой.
...Уже три дня хожу по аэродрому, обшарил все закоулки. Мои боевые товарищи вылетают на штурмовки, а я провожаю и встречаю друзей. Нервничаю, как никогда раньше.
«Нет, не могу больше оставаться без дела!» — решил наконец я. И направился к командиру полка.
— А, Недбайло! — приветливо встретил меня Ляховский.
— Товарищ гвардии подполковник! — с досадой и надеждой обращаюсь я. — Все летают, бьют врага, а
мне сидеть без дела...
— Ценю порыв. Однако рука-то еще не в порядке? Я заранее подготовил себя к такому повороту и перед
тем, как зайти к командиру в кабинет, затолкал подальше в рукав гипсовую «трубку». Теперь же, вытянув
левую руку, стал демонстрировать Ляховскому, как прекрасно «работает» кисть.
— Ну, коли так — дело другое, — согласился Ляховский. — Разыщите Филимонова и полетайте с ним.
— Есть! — вытянулся я, молодцевато щелкнув каблуками. В этот момент мне хотелось расцеловать
командира, но, к сожалению, уставом такие нежности не предусмотрены.
...Контрольные полеты прошли без замечаний. Заместитель командира полка майор Филимонов,
«вывозивший» меня, остался доволен техникой пилотирования и дал «добро» на самостоятельный вылет.
Все шло хорошо. Мне бы радоваться. Но я испытывал недовольство самим собой. После перерыва
чувствовал скованность, не стало прежней уверенности, машина не была мне полностью подвластна.
«Что это — утрачены навыки, запаздывание реакции?» — тревожился я. Но вместе с тем ясно понимал: сказывается перерыв в полетах. Надо «влетаться», слетать на боевое задание раз-другой — и все станет
на свои места. [113]