И вдруг, отодвинув расчеты Голикова, Григорий Иванович обмакнул перо, взял чистый лист, полетел по нему быстрой рукой.
Иван Ларионович с любопытством потянулся через стол.
— Смотри, — сказал Григорий Иванович, — вот что мы наворочаем с таким–то капиталом. — Метнул взгляд на Ивана Ларионовича. — Первое — новое судно заложим. Это будет…
Шелихов на мгновение наморщил лоб и легко вывел цифру, от которой у Голикова в душе захолонуло.
Перо от торопливости руки Григория Ивановича брызнуло по листу кляксами.
— Эко, как ты хватил… Не больно ли много берешь? — спросил Иван Ларионович с неуверенностью.
— Хорошее судно заложим. Надежное. Нет, нет, — возразил Шелихов. — Здесь жалеть нечего. Глядишь, через год–два мы, сил наберись, махнем в Кантон, в Макао. А? — взглянул на Ивана Ларионовича. Глаза играли веселыми искрами.
Иван Ларионович трудно проглотил слюну. От цифр на бумаге перед ним рябь пошла.
— Кантон, Макао, — сказал, — не далеко ли собрался?
— В самый раз, — ответил Шелихов, — в самый раз. А это на ремонт старых галиотов. — И опять рука Григория Ивановича черкнула цифру, что испугать могла купчину, будь он и золотом обсыпан. — Это, — торопился Шелихов, выписывая новую строку и довольно морща губы, — на навигаторские приборы.
Очень обрадовал его Голиков. И выручкой знатной, и настроением веселым. В Охотске–то все один мараковал, не с кем было и словом перемолвиться. Считал гроши. А тут, смотри, приехал — и компаньон веселый, и капитал, что впору залатать все дыры. Шелихов обмакнул перо и занес над бумагой.
— Постой, постой, Гриша, — остановил Иван Ларионович севшим голосом. — Да мне–то ты что оставляешь? Я приказчикам больше плачу. — И резонно так, чуть склонив голову к плечу, с недоумением руками развел. — Приказчикам. Понимаешь? Приказчикам.
Во взгляде у него промелькнуло сомнение: на ветру — де холодном голову Григорию Ивановичу, Грише его дорогому, не прихватило ли морозом? Оно в лютую стынь всякое случается.
— Что? — переспросил Шелихов, поднимая взгляд от бумаги. По глазам, высвеченным пламенем свечи, было видно, что он в мыслях далеко. Рука с пером повисла в воздухе. — Что сказал–то?
— Приказчикам, говорю, — повторил Иван Ларионович, — я больше плачу, чем ты мне оставляешь за труды. — Лицо его стало кислым. — Да и то на двоих надо разделить: на тебя да на меня.
— Приказчикам? — протянул Шелихов и легко засмеялся: — Ну да на то они и приказчики, Иван Ларионович, а мы хозяева. — И, будто сказав этим все, опять согнулся над бумагой, ведя новую строчку.
Иван Ларионович дрожащими пальцами коснулся лба, разглаживая морщины, которые не только слабая рука, но и ничто иное разгладить не могло.