— Каких еще касаток? — не понял Данила.
— Да курочек, курочек!
— Перебазируй, — махнул рукой Данила. — В опчем, к приезду Дуни чтоб на человека походил. И жить будешь, как человек. У нас теперь дом в райцентре, здесь мало буду находиться. Хозяйству тебя учить не надо. Собаки, Гнедой — все на тебе.
— И касатки мои — тако же. Да я ж, Афанасьич… мне ж… че ж… я ж… От… и — до…
— И куды Раиса-то глядела, — скажет иная старушонка, остановившись посреди дороги и скосив глаза в сторону удаляющегося Воробья. — С таким-то бы жить да жить, и — надо же: нашла себе хахаля…
Повеселел Иван Евсеевич, головенку стал задирать при ходьбе, бороденку остриг, придав жидким волосам некую форму клинышка, какую видел у «еологов».
Когда на «жигуленке» приезжали Данила с Евдокией, старик подолгу толковал со «Степановной» о житье-бытье, спрашивал «совету», вспоминал свою Раису. Вел в сараюшку к «касаткам».
— Я вот с имя речь веду, мол, че, мои милыя касаточки, худо несетесь… Дак помалкивают и тока: ко-ко-ко… Ко-ко-ко… А ентот касач совсем обнаглел. Тока одно удовольствие и справлят. Аще жрет, как мельница перемелыват зернышки.
— Зачем тогда держите, если он вам не нравится? — спрашивала, улыбаясь, Евдокия.
— Дак как же в дому без хозяина? — наивно разводил руками старик. — Все надсмотр над касатками. Без ево разбрелись бы кто куды, а так — вместях, кучкой ходют. От… и — до…
— Ну и пусть себе ходят. В свое время и нестись будут.
— Эт я так, для порядка журю их, чтоб знали. Моя Раиса оченно любила курочек-то, потому и я завел. Поглядываю на них и вспоминаю…
Евдокия понимала, что самые счастливые годы старого промысловика были годы совместной жизни с Раисой, а все, что «до» и «опосля» — мрак и безвременье. Потому называла ее уважительно Власьевной, что несказанно льстило старику, приводя в состояние умиления. Потому подскакивал с табуретки, начинал в волнении бегать по комнате, она же мягко усаживала его на место, придвигала к нему стакан с чаем, каких-нибудь прихваченных из дому пирожков, блинчиков, оладушек — всего того, что старик любил, о чем она выведала у него еще в первые дни знакомства.
Даже к Татьяне нашла подход, умея выслушать все бесконечные жалобы, во время вставить утешительное словечко.
Степану же Евдокия понравилась сразу: и голосом тихим, и предупредительностью, и мягкостью. И он искренне радовался за брата.
Спустя год, ближе к осени в гости к Даниле и Евдокии приехал сын Николай. Привез с собой объемистый багаж, где были мольберт, краски, холсты.
В обжитом доме в райцентре Николай не стал долго задерживаться, попросив отца отвезти его на выселки. По дороге попросил еще раз, насколько это можно поподробнее, рассказать историю убийства семьи Ануфрия.