Она встала перед Александром, не давая идти дальше. Слишком многое стало ясно в эту мрачную ленинградскую субботу. Александр думал о ней. Думал только о ней.
– Скажи, – чуть слышно пробормотала она, – что делают с женами советских офицеров, арестованных по обвинению в государственной измене? Арестованных как иностранных шпионов? Что делают с женами американцев, спрыгивающих с поездов, которые везут их в лагерь?
Александр, не отвечая, прикрыл глаза.
Как все переменилось! Теперь он закрывал глаза. Ее были открыты.
– О нет, Шура, – не отставала она. – Что делают с женами дезертиров?
Александр молчал.
– Шура! – вскрикнула она. – Что сделает со мной НКВД? То же самое, что делают с ЧСИР[18]? С женами военнопленных? Как это называет Сталин: «превентивные меры»? Предупредительное заключение? Что кроется под этими благопристойными терминами на самом деле?
Александр молчал.
– Шура! – воскликнула Татьяна, по-прежнему загораживая ему дорогу. – Этими словами для удобства обозначают расстрел?
Она тяжело дышала, неверяще глядя на Александра, втягивая холодный воздух, и вспоминала Каму, ледяную воду, каждое утро омывавшую их обнаженные тела, вспоминала, как Александр пытался скрыть от нее те уголки своей души, куда, как он надеялся, она не заглянет. Но в Лазареве ее глаза видели лишь восходы над рекой. Только здесь, в холодном, унылом Ленинграде, все обнажилось, высветились все контрасты: свет и тень, день и ночь.
– Хочешь сказать, не важно, сбежишь ты или останешься, со мной все равно покончено?
Александр молчал.
Он прятал от нее исказившееся мукой лицо.
Шарф сполз с головы Татьяны. Она онемело стащила его и смяла в руках.
– Неудивительно, что ты не мог мне сказать. Но как я могла не видеть? – прошептала она.
– Как? Да потому что ты никогда не думаешь о себе, – объяснил Александр. – Поэтому я и хотел, чтобы ты оставалась в Лазареве, как можно дальше от меня и этих мест.
Татьяна, вздрогнув, сунула руки в карманы пальто.
– И что ты думал? Что таким образом спасешь меня? – Она устало покачала головой. – Сколько, по-твоему, потребуется председателю сельсовета, того самого, что находится возле бани, получить телеграмму из Ленинграда и явиться ко мне, чтобы задать несколько вопросов?
– Поэтому мне так нравилось Лазарево, – признался он, не глядя на нее. – Там нет телеграфа.
– Именно поэтому ты так любил Лазарево?
Александр опустил голову. Карие глаза напоминали замерзшие вишни, изо рта вырывались клубы пара. Прижавшись спиной к перилам, он тихо спросил:
– Теперь ты видишь? Теперь понимаешь? Твои глаза открылись?