Махфируз спала и видела прекрасные сны, в которых сын ее правил державой и за его троном стояли его братья, готовые во всем поддержать правителя, а также Кёсем, мудрая, постаревшая, но не утратившая энергичного блеска глаз Кёсем, к которой Осман то и дело обращался за советом. Придворные воздавали хвалу лучшему из государей, поэты слагали касыды в его честь, народ на площадях славил султана…
Во сне Махфируз пропустила момент, когда со стен и потолка дворца начала капать кровь. Вначале – редкие капли, затем по стенам потекли тонкие алые струйки, рисующие замысловатые узоры, затем кровь хлынула красным потоком. Осман и придворные, казалось, этого не замечали, продолжая вершить мудрые дела, а кровь пятнала их белоснежные тюрбаны, текла по плечам и капала с кончиков пальцев.
– Кёсем! – в ужасе закричала Махфируз. – Кёсем, умоляю, сделай что-нибудь!
Подруга подняла взгляд, и Махфируз поразилась печали и отчаянию, плещущимся в больших красивых глазах. Только сейчас проявились тонкие, почти невидимые нити, связывающие Кёсем по рукам и ногам. Точно марионетка из бродячего театра, Кёсем была безвольной куклой, совершенно беспомощной, подчиняющейся каждому движению пальцев кукловода.
Махфируз подхватила подол платья и побежала к подруге – прямо по крови, пятнающей ноги и одежду. Осман, похоже, продолжал не замечать происходящего, хотя вода уже заливалась за отвороты его вышитых золотом сапог. Ему не было дела до смертных, копошащихся в тени его величия, занимающихся своими ничтожными делишками. Великий султан правил великой державой.
А широко распахнутые глаза Османа были затянуты паутиной, и крошечные пауки деловито обустраивали свои жилища, расположившись точно по центру зрачков султана.
Наверное, нужно было выбирать, спасать Кёсем или сына, но во сне Махфируз выбрать не могла. Она бежала к Кёсем, и теплые струйки крови лились по ее лицу, капали за шиворот платья. По углам тронного зала деловитые пауки побольше уже принялись за работу, и от яда, струящегося по их жвалам, трескались дорогие изразцы, дымились и расползались в клочья парчовые покрывала, знамена становились бесцветными, бесформенными тряпками, а благородное оружие покрывалось ржавчиной и крошилось прямо на глазах. Свершалось даже невозможное: серебро и золото тускнели, затем трескались и рассыпались пылью.
Добежав до подруги, Махфируз попыталась разорвать тонкие нити, но они оказались прочнее стали, и Махфируз лишь зря резала об них пальцы. Кровь доходила уже до пояса. В окнах, затянутых белесой мглой, мелькнули красные точки, превратившиеся затем в зарево.