Он даже не повернулся на голос приятеля. Его взор был прикован к остальным «грибам». За «боровиком» виднелись еще две поникшие головы. На одной из них, судя по всему, принадлежавшей мужчине, «шляпка» была плоской, бледно-розового цвета, с глубоким пуповидным углублением в центре.
«А вот и лисичка», – неожиданно подумал Зажим, чувствуя, как из глотки рвется истеричный вопль.
В самом деле, «шляпа» следующего «гриба» была ярко-желтого цвета, с волнистыми краями, вогнуто-распростертая. И, похоже, надета она была на женщину.
– Зажи-и-им, – хныкал Ходжа, и зэк обернулся.
– Не ной, – хрипло сказал он. – Мне нечем… нечем тебя утешить.
Дикий постучал половником по крышке кастрюли.
– Во время обеда разговаривать запрещено, – объявил он. – А поскольку вы грибы и говорить не можете в принципе, то для вас известная поговорка должна звучать так: «Когда я ем, я как всегда». Хе-хе. Остроумно, правда?
Довольный своей шуткой, егерь снял крышку, зачерпнув половником содержимое.
– Убери эту хрень, – разлепил губы Зажим, увидев перед носом бесформенно-липкий комок геркулесовой каши.
– Ешь, – сказал Дикий, но зэк сжал губы.
– Ну как хочешь, – пожал плечами егерь. Он подвинул кастрюлю в сторону Ходжи. – Ты тоже объявляешь голодовку?
Ходжа не мигая глядел на половник, словно егерь предлагал отведать ему живых гадюк.
– Я… – промялил он, но Дикий уже засовывал ему в рот кашу.
– Вот так. Жуй хорошо, – приговаривал он. Ходжа смотрел на него с преданностью собаки, торопливо прожевывая холодную субстанцию.
Зажим, как мог, максимально вытянул голову, стараясь разглядеть «гриб», расположенный за Ходжой. Голова человека была неестественно запрокинута назад, лицо сморщенное и почерневшее, как чернослив, рот раззявлен. Глаза человека были закрыты, и он не шевелился.
Один уже созрел, подумалось Зажиму, и его охватил всеобъемлющий ужас. Сомнений, что бедолага мертв, не было.
«Ноги».
Зэк глубоко вздохнул.
«Ноги. Твои ноги уже затекли, не так ли?» – вкрадчиво поинтересовался внутренний голос.
Зажим попытался отмахнуться от этих мыслей, но они вновь и вновь упрямо карабкались в его мозг мохнатыми пауками.
Да. Он уже ощущал легкое онемение в ногах. А с тех пор, как их с Ходжой спеленали, прошло всего пару часов! Что же будет через день? Через два?
Его взгляд непроизвольно вернулся к трупу.
Он мертв уже давно – кожа высохла, и сам погибший превратился в мумию. Значит, их ждет то же самое.
Зажим посмотрел на Дикого, который продолжал с увлечением кормить Ходжу.
– За папу, – сопел он. – За маму. За бабулю… за…
– Эй, послушай.