Зажим издал глубокий вдох, собирая всю свою волю в единое целое.
– Я не знаю, кто ты. И зачем ты все это делаешь. Но мы ведь можем договориться, – произнес он. Уголовник напрягал все внутренние ресурсы, чтобы его голос звучал уверенно, но предательская дрожь все равно выдавала его истинное состояние.
Дикий замер с половником в руках, внимательно слушая зэка.
– У нас есть деньги. Есть люди, которые смогут заплатить за нас. Назови цену, и мы договоримся. Понимаешь?
Егерь надул щеки и округлил глаза.
Зажим выдавил нервную улыбку.
– Ну так что? Согласен? Вытащи нас отсюда. Обещаю…
Договорить он не успел, потому что в следующее мгновенье Дикий шлепнул ковшом по правой щеке и с шумом выпустил воздух изо рта. Лицо его поскучнело.
– Я же говорил, что вы предсказуемы, – сказал он, вытирая щеку от прилипшей каши. – Я слышал это сотни раз. Сначала вопли и шум. Потом слезы и сопли, далее идут угрозы. За ними следуют попытки договориться. Затем прострация, за ней опять истерика. И наконец смирение. Рано или поздно все стадии созревания вами будут пройдены.
Дикий повернулся к Ходже, который, давясь, глотал холодный обед:
– Еще?
Ходжа замотал головой.
Егерь понятливо кивнул и пересел к следующему «грибу» с бледно-розовой шляпкой.
– А насчет поговорить… Мы обязательно поговорим, малыш, – тихо произнес он, обращаясь к Зажиму. – Обо всем. О тебе. О твоих родителях. О том, как тебя воспитывали. О том, когда ты впервые взял чужую вещь без спроса. Ты расскажешь мне о своей первой девушке. Поделишься опытом, когда ты испытал свой первый оргазм. Я хочу услышать, когда и сколько раз тебя предавали. Какие сны тебе снятся. Что же касается денег… Что такое деньги? Сегодня ты богат, а завтра жрешь с помойки объедки. Деньги меня не интересуют.
Достав из внутреннего кармана баночку с нашатырным спиртом, Дикий сунул его под нос «грибу» с червивой щекой. Голова человека вздрогнула, мерно колыхнулись края «шляпки».
Дикий ухмыльнулся:
– Доброе утро, волнушка.
Мужчина что-то бессвязно пробормотал, и ухмылка Дикого стала шире.
– Я нашел в лесу грибочки, – негромко запел он. – Прям у пня… у самой кочки. На меня они смотрели и в корзиночку хотели. Все волнушки я собрал…[25]
Мужчина застонал, разевая рот, словно выброшенная на берег рыба. Зажим уставился на него словно под воздействием гипноза. То, что он увидел, выходило за рамки разумного. Лицо «гриба» шевелилось.
«Этого… не может быть. Как он еще жив?!»
На щеке незнакомца ширилась громадная дыра размером с кулак, окруженная лохмотьями плоти. На гниющей коже кишели белые личинки, отчего со стороны казалось, что левая сторона лица жила от тела мужчины отдельной жизнью, жуткой и вселяющей первобытный ужас тем, кто лицезрел это.