Тетиву снимаю, сворачиваю, в карман кладу. Лук без тетивы от простой палки ничем не отличается. Пусть думают: „Тыква-дурачок с кривой палкой ходит“. Кувшин беру, Занбуру отношу.
— Палку зачем притащил? Дров много, — Занбур говорит.
— А, палка, — говорю. — Палка, да…
— Дурак ты, Тыква, — Занбур говорит. — Полей на руки.
Руки моет, мясо режет…
Потом Шухи от харсанга приходит.
— Тыква возле плова на кухне, а я палец сосу? Несправедливо. Теперь пусть Тыква возле кучи сидит. А я тебе, Занбур, помогать буду.
— Мне бара-бир, без разницы, — Занбур говорит.
Говорю Шухи:
— Автомат дай.
— А кривая палка у тебя зачем? — Шухи говорит. — Увидишь врага, палку на него наставь и кричи: „Ту-ту-ту!“ Только смотри, всю обойму разом не выпусти. Короткими очередями бей…
— Ладно, — говорю.
— Неправильно сказал. Скажи: „Пост принял“.
— Пост принял, — говорю.
Шухи меня по лбу пальцами щелкает:
— На боевой пост шагом марш!
К харсангу иду, сажусь, тетиву к луку прилаживаю, лук разглядываю. Если деды послали, может, лук особенный. Разглядываю. Обычный лук-праща, из ветви иргая, кизильника, сработанный. Две тетивы из бараньих кишок рога лука стягивают. Посредине меж ними — перемычка: кусочек тряпки нашит. Лук испытываю. Камешек малый — с перепелиное яйцо — беру, в тряпицу закладываю и тетиву на всю длину руки оттягиваю. Хороший лук, мощный. У нас в Талхаке и старые, и малые из камонгулаков стреляют, птиц бьют. Но этот лук натянуть, который деды-духи послали, ни у старика, ни у ребенка сил не хватит. Большой камешек — с куриной яйцо — нахожу, в лук-пращу закладываю.
Влево смотрю, вправо смотрю. В той стороне, где тропа к пастбищу подходит, вижу: куропатка на камне сидит. Тридцать шагов до нее. „Вот цель“, — думаю. Потом думаю: „Зачем зря живую жизнь губить?“ В птицу не стреляю. Потом вижу, еж по тропе бежит. „Вот цель“, — думаю. Потом думаю: „Зачем зря живую жизнь губить?“ В ежа не стреляю.
Шаги слышу, сажусь, лук-пращу рядом кладу. Спросят: „Зачем лук?“ — „Перепелок настрелять, чтоб плов слаще был“, — скажу.
Из-за Дед-камня Зухур выходит. Спиной к Дед-камню встает, ремень на штанах, озирая окрестности, расстегивает… Меня замечает.
— Чего уставился?! — кричит.
Отворачиваюсь. В уме за один миг много мыслей проносится. „Знаки не зря были… Зухур сам пришел… Сейчас не убью, возможность упущу… Будет ли другая?.. Деды-духи камонгулак послали… Они знают… Они знак дают: Зухура из лука-пращи убить возможно… Иначе не послали бы… В голову или грудь бить?.. В грудь легче попасть… Если в голову — вернее убить… До Зухура — тридцать шагов… Точно попаду… Если не убью, только оглушу, подбегу, ножом дорежу… Если закричит, пусть кричит… Не смогу живым уйти — значит, пусть будет, что будет…“