Я позвонила ей и написала веселое поздравление – о том, какая она красавица, умница, всеобщая любимица, спортсменка… И сделала подарок – сшила из заготовки кота, похожего на Робеспьера. Лена мечтает о кошке, но у нее аллергия, поэтому она любит котов во всех видах – керамических, стеклянных, меховых… Кота я заранее послала по почте.
Лене подарок понравился, но она страшно обиделась, что я не приехала. Когда я увидела фотографии с ее дня рождения, я поняла, что она, наверно, очень меня любит, раз так сильно обиделась. На дне рождения у нее народу было, как на восточной свадьбе – самое маленькое двести человек. У Лены обеспеченные родители, Лена – единственный, поздний ребенок, они ее обожают и потакают всем ее прихотям. И пятнадцатилетие Лены праздновали с размахом. Все танцевали на центральной площади, гостям раздали красные платки, и по сигналу каждый вскидывал правую руку и выкрикивал: «Лена!» и еще: «Лена! Лена!», потом пировали в загородном ресторане, гости ходили во дворе «стенка на стенку» – ребята шутливо дрались за Лену, прыгали через костер, потом еще раз пировали, уже в другом кафе – на теплоходе, хотя была уже осень.
Лена много раз переодевалась – была царицей ночи, речной нимфой, византийской принцессой… Ей даже выписали из Москвы артистов – трио молодых певцов, победивших несколько лет назад на телевизионной передаче. И Лена танцевала на сцене, когда они пели. Все ее снимали, хлопали ей, ее высвечивали разноцветными софитами, показывали на огромных экранах сбоку от сцены. Все пировали и веселились в ее честь до пяти утра… Как она могла заметить, что меня нет? Значит, так сильно любит, подумала тогда я. Ведь Лена четко мне сказала: «Все, кто меня любит, приехали. Ты – нет. Ты меня предала». Я не восприняла ее слова всерьез. Что за ерунда? Какая разница – прыгала ли я через костер в числе других гостей и пила ли разноцветные коктейли, танцевала ли в ее честь, махала ли вместе со всеми красным платком…
Все это я рассказала папе, в парке, когда мы шли и пытались преодолеть тоску и смурь темного октябрьского дня. Пытались поодиночке – папа шел и подбрасывал листья ногой, насвистывал и после каждой моей фразы мычал: «М-м-м… Вот оно как…» Я старалась рассказывала как можно веселее, потому что хоть время и прошло, и теперь уже мне почти все равно, вспоминать это не очень приятно.
Папа наклонился, стряхнул прилипший к брюкам побуревший осиновый лист и спросил:
– И что потом?
– Потом мы перестали общаться.
– Почему?
– Сначала она слышать ничего не хотела. Обиделась, что я не приехала. Твердила: «Ты меня не любишь». Я думала – подуется и перестанет. А она вообще перестала со мной общаться. Бойкот мне объявила. А потом, когда время прошло, я сама расхотела дружить. Отгорело как-то.