И все было хорошо, и все продолжалось, и никто не замечал, как мать старела. И вдруг это стало проявляться в самых неожиданных вещах – в том, как она вдруг днем ложилась поспать, засыпала перед телевизором или не имела сил лишний раз куда-то пойти. В том, как она иногда невпопад отвечала, не сразу понимала шутку или смысл рассказанного анекдота. Была еще одна странность – мать вдруг стала хуже готовить. Она вообще очень вкусно готовила, и Нинины дети обожали бабушкины котлеты и пироги. А зять особенно любил супы. А тут вдруг – то недосолила, то пересластила, то мясо жестковато, то наоборот переварено – «думала, что выключила, а оно еще час на огне стояло. Хорошо, что вспомнила». И пироги стали не такие – тесто плохо взошло. В общем, то одно, то другое. Нина ничего не говорила матери. Зять тоже – он по привычке все съедал и может, не замечал, что суп не такой вкусный, как обычно. Но дети то и дело оставляли еду на тарелках – «ба, я больше не хочу, ба, невкусно».
Признаки старения проявлялись и в том, что все чаще посуда была вымыта плохо. Мать не признавала посудомоечную машину и всякие химические средства. Только горчичный порошок и питьевая сода. Посуда, вымытая ею, всегда была чиста, как хирургический инструмент. А тут вдруг на тарелке остался присохший кусочек капусты от щей, дети приняли его за крыло мотылька. Или чайные ложки вдруг пахли рыбой или луком – мать мыла их той же губкой, что и кастрюлю. Иногда возьмешь вилку – а она жирная от прошлой еды. Мама просто сполоснула ее холодной водой и все, без всякой соды. Раньше такого никогда не могло быть. Самое отвратительное – следы засохшей гречки на вилках. Это почему-то вызывало у Нины содрогание от брезгливости, и она раздраженно думала – лучше б я сама вымыла.
Однажды Нина застала мать за стиркой пододеяльника – «мама, зачем ты это делаешь? У нас что – стиральной машины нет?» «Я не хотела тебя затруднять». «При чем тут это, машина как раз и нужна, чтобы стирать белье. Ты машину не затрудняешь». Но мать время от времени все же пыталась стирать вручную. Может, она хотела скрыть какие-то моменты, случившиеся с ней во время глубокого сна, и ей было неприятно признаваться в них даже Нине. Но стирать как следует у нее не было сил. Полоскать белье она тоже не могла, а уж отжать и повесить – тем более. И поэтому без конца вызывала Нину, жившую этажом выше, – выкрути белье, пожалуйста, и если можешь, повесь. А Нина в этот момент была, как правило, чем-то занята, и, раздражаясь, говорила: «мам, ну почему ты такая упрямая, ведь мы уже говорили – я потом сама постираю все в машине и повешу. И будет чистое белье. А ты только грязь развозишь. Руками невозможно ни стирать, ни выжимать, у меня тоже руки не железные. И маникюр я только вчера сделала». – «Хорошо, не надо. Я сама». – «Сейчас я приду», – поддавалась этому шантажу Нина. – «Мама, ну почему все должно быть по-твоему?» – «Я просто попросила помочь. Если это трудно, то я сделаю все сама». – «Да не трудно, просто я была занята». – «Ну, извини», – мать поджимала губы. – «Мам, ну я могу быть занята?». – «Можешь. Иди, мне ничего не надо». «Ой, мам, как с тобой тяжело!»