— Да, мы назвали его Генрихом, но дома и в школе его называли Геной. Так и закрепилось…
— Вы… вы никогда об этом не рассказывали… — смутился почему-то Генрих.
— А что тут рассказывать… Генрих — победительное, королевское имя. В Германии было шесть или семь королей Генрихов, и почти все к тому же императоры Священной Римской империи, в Англии — аж восемь Генрихов, Сменяются одна за другой династии: Плантагенеты, Ланкастеры, Тюдоры, а имя остается прежнее — Генрих. О Франции и говорить не приходится — один только Генрих Наваррский, ставший королем под номером четвертым, чего стоил: блистательный, яркий, смелый, остроумный, а как его любили женщины… Словом, назвали мы сына Генрихом… — Петр Александрович достал из другого ящичка шкатулки орден Боевого Красного Знамени и орден Красной Звезды. — Наш Генрих тоже был победителем, только он погиб, а я так до сих пор и не понял — кого и зачем он побеждал в Афганистане и во имя чего погиб…
Генрих Бургман уехал в Германию, обосновался в Мейсене и продолжал работать как проклятый. Теперь он работал на себя.
За десять лет он многого достиг, стал преуспевающим и высококвалифицированным врачом, владельцем клиники, постепенно расширяющейся и приобретшей известность: к нему приезжали из других городов Германии, из Чехии, Польши, Франции, России.
Кроме того, он занялся созданием и распространением нового медицинского инструментария, стал постепенно продвигать свою продукцию и изделия других фирм в разные страны. Теперь он мог назвать себя состоятельным человеком. Никогда не забывал писать, звонить, посылать деньги и дорогостоящие лекарства Петру Александровичу. Еще будучи в Москве, договорился с медсестрой из клиники, где проходил стажировку, чтобы она дважды в неделю навещала Петра Александровича, готовила обед, прибиралась и строго следила за его здоровьем. Деньги для нее на первое время он оставил у Мити, который тоже обещал навещать или по крайней мере звонить старику.
За десять лет жизни вдали от друзей он научился, знакомясь и сближаясь с новыми людьми, жестко держать невидимую дистанцию и охранять невидимое же пространство вокруг себя. Он не был аскетом, периодически в его жизни появлялись женщины, ему не чужды были и кратковременные романы, но не более того.
Было бы неверным полагать, что он все еще любил Сашеньку. Нет, все обстояло иначе — она оставалась скорее в его памяти, нежели в сердце, как воспоминание далекого детства, когда реальность из прошлого начинает восприниматься как далекая мечта, как повторяющийся прекрасный сон. Образ Сашеньки расплывался, становясь просто образом некой женщины, которую он когда-то встретил или еще встретит — он не чувствовал этого определенно.