С ужасом смотрю на карту и не слышу, что мне говорят. Нарисованный пригород усеян точками особняков и выселков, широкий тракт и двенадцать мелких дорог вьются во все стороны. А есть ещё море. Лодка на берегу, корабль на выходе из залива — и прощай навсегда, Мун. К горлу подступает ком.
***
«Ненавижу, ненавижу», — мысль лупит по черепной коробке Ингвара, силясь вырваться через рот. Но молчание — золото, Ингвар слишком хорошо это понимает, и молча стискивает кулаки, глядя как зажмурившийся Эгиль чуткими светящимися пальцами шупает распухшую, багряно-фиолетовую ногу Сигвальда.
Глядя, как покрытый потом внук, закусывая деревяшку, мечется по подушкам под гнётом четырёх стражников, притиснувших его руки и здоровую ногу, Ингвар окончательно понимает, что совершенно не любит этого отпрыска безродного завоевателя.
Абсолютно никаких тёплых чувств.
Впрочем, к родным детям Ингвар тоже ничего не испытывал, стоило ли ожидать, что к внуку что-нибудь проснётся?
«Не мог сразу сдохнуть, — Ингвар скрежещет зубами, предвкушая, как накажет бестолковых исполнителей, и их не спасёт то, что добить Сигвальда им помешало появление его прогуливающихся неподалёку друзей. — Могли бы гулять в другом месте и в другое время».
Теперь эти нечаянные нарушители плана носились по окрестностям вместе со стражниками и просто пылали энтузиазмом. Это Ингвар должен был выехать из Викара и заниматься поисками, а на деле доехать до дома Марсеса и заполучить, наконец, принцессу.
Именно Ингвар должен был руководить поисками в том районе, «обыскать» их особняк и отчитаться перед Императором, чтобы место заключения принцессы оставалось в безопасности, а что теперь? Как защитить дом от тщательного обыска и не привлечь к этому излишнего внимания?
Как не кричать от негодования и ужаса перед разоблачением, ведь у Ингвара нет уверенности, что сообщники достаточно хладнокровны, чтобы обмануть действительно ищущих принцессу стражников.
Стон-плач Сигвальда отрывает Ингвара от судорожных размышлений, его передёргивает от гнева: «Что б ты сдох!»
Эгиль дышит так же тяжело, как трясущийся от боли Сигвальд. Тот снова пытается загасить крик, сжимая зубами круглую деревянную палочку, но не справляется, и крик пронзительно вырывается. Стражники надавливают сильнее. У Эгиля светятся даже запястья, он едва касается вспухшей посиневшей кожи, но под ней что-то шевелится и перетекает, будто там ворочаются змеи.
— Ещё вина, — хрипло шепчет Эгиль и отводит сияющие пальцы.
Стражник вынимает деревяшку и приподнимает голову обессиленного Сигвальда, другой вливает из кубка в рот креплёного вина с дурман-травой.