— Муми-тролли от нас не уйдут. Глеб Евсеич, определитесь и можете быть свободны. Я, как директор, вас отпускаю.
— Еще бы вы меня не отпустили, Людмила Прокофьевна! В противном случае вам как директору придется возглавить пеший переход до города. Этакий марш-бросок по болотам.
Массы вразнобой прокомментировали:
— «Куда ты завел нас, Сусанин-герой…»
— «Если рассудок и жизнь дороги вам, держитесь подальше от болот после заката, когда силы зла властвуют безраздельно…»
— Прекратите балаган! — оборвал насмешников Ясенев. — Вообще-то я не из этой истории, но если коллектив так решил, я буду Моррой. А теперь я все-таки пойду. Пока автобус не будет починен, можете считать эту… с позволения сказать, полянку островом доктора Морры.
Ясенев ушел во тьму с таким видом, будто готов был в клочья порвать любого, ставшего на его пути. Некоторое время мы завороженно смотрели ему вслед. Затем заговорил Снегов:
— Вернемся к Туве Янссон. Людмила Прокофьевна, вы кто?
— Туу-тикки. — Я ответила на автомате, прежде чем успела подумать, и почти с испугом уставилась на Снегова. И словно в зеркало посмотрела: его лицо застыло в растерянности и потрясении. Словно и его врасплох застали. Мне очень захотелось спросить, в чем дело, но я смутилась и промолчала, не знаю почему.
Тишину нарушил Мишенька:
— Можно я буду Муми-троллем?
— Нужно! — отозвалась Мари. — А я буду Мюмлой!
— Мы вас никем иным и не представляли, уважаемая Марья Авенировна! — встрял Лисянский.
— Надо же! — изумилась Мари. — Он запомнил!
— Право же, не нарочно. Просто я помню, что «Авенир» на иврите означает «Бог есть свет».
Мари уже собралась было ответить, но ее опередила Анна Федоровна:
— Вернемся к нашим троллям. Я, с вашего позволения, буду Филифьонкой. Похожа?
— Пожалуй. А я — Хемуль. — Родион Иванович мечтательно улыбнулся и пояснил: — Сын, пока маленький был, замучил нас с женой этими троллями. Я почти все сказки чуть не наизусть запомнил. И ведь хватало у него книжек! Нет же, стоило ему заболеть, а болел он по малолетству часто, сразу ныл: почитай да почитай про муми-троллей.
— Да, у меня та же история, — поддержала Оленька. — Только дочка больше Буратино любила, а сын — Конька-Горбунка. Они вечно спорили. Ну а что касается муми-троллей, то раз мамой Кенгой я уже была, то здесь, пожалуй, побуду Муми-мамой. А вы, Анечка, кем себя видите?
Анечка замялась:
— Если никто не возражает, я буду крошка Саломея.
Ну и дела! Первый раз вижу, чтобы Анечка проявляла какие-то эмоции. Неужели и для нее чудесный мир, населенный невероятными существами, был тайной, оберегаемой ото всех?