— Здарова, мам! — Я целую ее туда, где должна быть щека.
Мама не может как следует повернуть голову, вместо этого она вращает глазами в мою сторону.
— Чем вы двое там занимались?
— Ничем, — говорит Карен, — просто угостила Джонти пиццей. Вот и тебе тоже принесла немного, уже все порезала.
— Было ужасно шумно!
— Ну, ты же знаешь Джонти! У него одни проделки на уме! Он меня защекотал. — Она смотрит на меня и смеется.
— Я думала, вы уже вышли из этого возраста, — говорит мама, по-прежнему не поворачивая своей большой головы на подушке. — Ладно, — вздыхает она, совсем запыхавшись, — там под раковиной лежат эти пластиковые мешки из магазина, — говорит она. — Ты знаешь какие, Карен.
— Ага.
— Под раковиной, мешки, Карен, пусть Джонти их заберет! Только не все, несколько, прошу тебя!
— Да он и не захочет их брать, мам, — говорит Карен.
— Почему это не захочет? — Она смотрит на Карен, потом ее глаза, посаженные в голову, как в кусок теста, поворачиваются ко мне. — Возьми их, Джонти, сынок! Пакеты всегда пригодятся!
— Хорошо, мам, — говорю я, — я знаю. Я возьму их. Возьму. Точняк, точняк.
Карен ставит поднос с тарелкой поближе к маминой голове. Мама вытаскивает из-под одеял большую мясистую руку и берет поднос. Карен помогает ей приподняться и подкладывает под спину еще подушек. Мама начинает сгребать кусочки пиццы и картошки фри в кучу и набивать ими рот.
— Вкусно, хрустят, — говорит мама, и тут она права: картошечка и пицца у Карен всегда хрустящие.
— Да, я знаю, что ты любишь, когда пицца тонкая и хрустит, — говорит Карен. — Как сухарик.
— Да… отлично хрустит… — говорит мама.
Может показаться, что для толстого человека моя мама слишком медленно ест, но в том-то и секрет: медленно, но верно, и вот она уже жутко, жутко толстая. Нужно отдать должное ее упорству, точняк, ага.
— Ну, расскажи мне, чем ты занимался, мой малыш Джонти, — спрашивает она. — Как Хэнк? Все еще живет с той нахалкой? Даже не зайдет проведать свою старую мать! Пеникуик ему уже не по чину?
И я начинаю все ей рассказывать, а Карен сидит у изголовья кровати рядом с мамой и строит мне рожицы, и я смеюсь.
— Что смешного? — спрашивает мама. — Она что там, придуривается? Карен, ты придуриваешься?
— Ничего такого я не делаю, — отвечает Карен.
Но именно этим она и занимается, поэтому мне приходится думать о том, как я засовываю в нее свою твердую шишку, чтобы мне стало стыдно и я перестал смеяться. Мне уже хочется уйти, я плохо себя чувствую. Парни из «Паба без названия» скажут, что перепихон, он перепихон и есть, да, так они и скажут. Но все не так просто, потому что с Карен все не так, как с малышкой Джинти. Джинти такая нежная и вкусно пахнет. У нее ужасно нежная кожа. Больше всего я любил просто обнимать Джинти после того, как мы сделали это, и говорить ей, что я никогда не позволю ничему плохому с ней случиться. «Ты это серьезно, Джонти?» — спрашивала она.