– Знаю, от семейного пира оторвал, – сказал Александр, как только Олексич появился в дверях. – Спешки вроде никакой нет, может, и зря оторвал, но беспокойно мне стало после этой грамоты.
Невский ткнул пальцем в свиток, лежавший на столе, и вновь зашагал по палате, заложив руки за спину. Это всегда было признаком особой озабоченности, Гаврила знал об этом, а потому без приглашения молча сел на лавку.
– Издалека переслали, из Цесиса, дорого стала мне, да того стоит. – Александр сел к столу, взял свиток. – Это – устав Тевтонского рыцарского ордена. Писан по-немецки, так что читать буду сам и только главное. Может, квасу хочешь с похмелья-то?
– Похмелье завтра будет.
– Это ты верно сказал. – Невский развернул свиток и начал читать, с листа переводя на родной язык: – «Наш устав: когда хочешь есть, то должен поститься, когда хочешь поститься, тогда должен есть. Когда хочешь спать, должен бодрствовать, когда хочешь бодрствовать, должен идти спать. Для ордена ты должен отречься от отца и матери, от брата и сестры, и в награду за это орден даст тебе хлеб, воду и рубище». Что скажешь?
– Нелюди.
– А нас татарами пугают. Вот чем надо пугать! – князь потряс свитком. – Но – нельзя, своего человека подведем.
– Такие никого не пощадят.
– Татары тоже не щадят после первой стрелы. Но коли до первой стрелы успел покорность изъявить, не трогают. Грабят, но не трогают.
– Чогдар рассказывал?
– Не только Чогдар. Жители всех городов, которые без боя сдались, все живы остались. А татары пограбили да и ушли. А церкви не грабили. Ни церкви, ни монастыри. Чогдар мне объяснил, что закон Чингисхана им это запрещает. Яса называется. А это, – он опять потряс свитком, – это – немецкая яса.
– Да, эти обжираться перед битвой не будут.
– Сбыслав у тебя пирует? – неожиданно спросил Александр.
– Все-то тебе ведомо, Ярославич, – усмехнулся Гаврила. – В моем доме хмель для него послаще вареного.
Александр нахмурился, по-отцовски грозно насупив брови. Потом сказал, вздохнув:
– А может, оно и к лучшему, Олексич.
К тому времени длительное молчание за столом уже прервалось путаной и горячей речью Сбыслава. Если бы не уверенность в себе, весомо оттягивающая шею золотой цепью, если бы не первые робкие улыбки Марфуши во время их занятий немецким языком, если бы не хмель, с особой силой ударивший вдруг в голову после внезапного вызова Гаврилы Олексича к князю Александру Невскому, он вряд ли отважился бы на такое откровение. Но он – отважился, выпалил все, что бурлило в нем, и замолчал, опустив глаза.
– Мне и горько и радостно сейчас, и радости во мне даже чуть больше, чем горечи, – тихо сказала Марфуша, не замечая слез, которые текли по ее щекам. – Как я могла бы быть счастлива, Боже правый!.. Как счастлива… Только дала я обет пред Господом нашим уйти в монастырь, как только женится брат мой Гаврила Олексич и в доме его появится хозяйка. Прости меня, витязь, ради Христа, прости меня…