— Доброе утро, подруга! — крикнул Сырцов. — Худеешь?
Анна подняла потное лицо, глянула сердито.
— Не до худенья. Не растолстеть бы!
— И долго тебе вот так убиваться?
— Пять километров еще.
— А не лучше бы на настоящем велосипеде под деревьями, неведомыми тропками?
— Все тропки дурам-поклонницам ведомы. Нет здесь неведомых. Ты пока в теннис у стенки постучи. Иль не умеешь, лимита?
— Я все умею, — без ложной скромности заметил Сырцов.
Он вяло посылал оранжевые мячи в зеленую стенку, а Анна мчалась по воображаемым тропкам. Минут через пятнадцать-двадцать она радостно прокричала:
— Все! Доехала!
Сырцов — аккуратистом был, — упрятал ракетку и мячи в соответствующий ящик и подошел к утомленной спортсменке. Она стояла на помосте, расслабленно помахивая поднятыми вверх руками.
— Пятьдесят верст отмахала, — с тихой гордостью сказала Анна.
А Сырцов серьезно предупредил:
— Помнишь, армянское радио: «Гражданка Гукасян нас спрашивает: что делать, если из горжетки лезет волос? Мы, конечно, не знаем, что такое горжетка, но на всякий случай советуем гражданке Гукасян поменьше кататься на велосипеде».
Поп-звезда закатилась в безудержном смехе:
— Небось все это время соображал, как меня уесть? Дурак ты, Жорка. — И решительно: — Пошли в дом.
И пошла. Впереди. Он шел сзади и с удовольствием разглядывал ее стати. Уже за сороковник, а хороша, хороша. Она обернулась:
— Ну как ты устроился? Пойдем посмотрим.
И посмотрела. А посмотрев, спросила, как военный инспектор:
— Претензии? Просьбы?
— «Митька, брат, помирает, ухи просит», — цитатой из «Чапаева» занудел Сырцов и бухнулся поперек прибранной кровати.
— Ты поваляйся, а я у тебя душик приму. Можно?
— Интересное кино! Кто здесь хозяин?
Еле слышно журчала вода. Его незаметно кинуло в сон, и он втянулся в томительную дрему.
Он очнулся от того, что твердый сосок большой прохладной груди уткнулся в его губы. Он открыл глаза. Она нависла над ним, предлагая роскошную свою, жаждущую плоть.
— Аня, — невнятно сказал он для того, чтобы что-то сказать.
Она жарко дыхнула ему в ухо, укусила за мочку и прошептала:
— А мы Дашке ничего не скажем.
…Они отдыхали после первого заезда, когда, жалуясь, грустно зазвенели отброшенные на пол шорты. Сырцов незаметно глянул на часы. После разговора с Нефедовым прошло час десять. Быстро паренек управился. Сырцов сполз с кровати и, устроившись на полу, извлек запутавшуюся в шортах трубку.
— Да, — сказал он хрипло неразработавшимся голосом.
— Пишущие принадлежности под рукой? — деловито осведомился Нефедов.
— Это еще зачем?
— Записывай. Я диктовать буду.