— Все равно. Неужели вы не понимаете — а еще романтик?! Ведь самое страшное, по-моему, жить монотонно, скучно; без сильных страстей, без перемен и неожиданностей.
И опять я — сквозь табачный дым — уловил текучий и странный блеск ее глаз.
Она курила, облокотясь о стол, держа папироску в кончиках пальцев. А я не курил! Не мог. Не имел папирос. В кармане у меня, правда, была насыпана махорка — мелко нарезанные, вонючие, табачные корешки. Это был самый дешевый сорт табака. Самый плебейский! И демонстрировать его перед работниками газеты я сейчас не хотел. И был прав по-своему. Для приезжего москвича, столичного поэта, такая деталь была бы весьма странной.
Я страдал и томился. Но и попросить у нее папироску я тоже не решался, безотчетно стеснялся чего-то. Ах, как портит нас нищета, как она нас приземляет! Что бы мы ни делали и ни говорили, мы не можем о ней забыть ни на миг. Невольно впадаем в фальшь, переполняемся комплексами, перестаем воспринимать вещи просто…
Дверь кабинета растворилась: заглянул, поблескивая очками, Лева. Он был теперь подтянут, деловит — и ничем не напоминал того, вчерашнего, выпивоху и ерника.
Он тоже — курил! Какую-то сладкую сигарету. И небрежно посасывая ее, улыбнулся, стоя в дверях:
— Ирина, вы чего тут застряли? Перерыв! Я в буфет бегу… Занимать для вас очередь?
Меня Лева словно бы и не узнал. Кивнул мне вежливо и суховато и больше уже не смотрел в мою сторону.
— Займите, — сказала Ирина. — Это очень мило, что вы так заботливы. — И потом — поворачиваясь ко мне:
— Пойдемте с нами, а? Вы ведь никуда не торопитесь?
— Вот как раз — тороплюсь, — возразил я. — Занят, понимаете ли. — И поднялся поспешно. — Благодарю. Как-нибудь потом.
В коридоре я простился с ними и пошагал к выходу. Но вдруг Ирина окликнула меня. И, подойдя вплотную, проговорила, понижая голос:
— Ну а вечером — вы тоже заняты?
— Да вроде бы нет…
— Тогда приходите ко мне ужинать.
— Не знаю, — забормотал я, — стоит ли? Как-то неловко… При чем здесь ужин?
— Как то есть при чем? — сказала она, внимательно разглядывая меня. — Ужин — дело хорошее… Посидим, поболтаем, проведем вечер… Договорились?
— Н-ну что ж, — сказал я, — ладно.
Она сейчас же извлекла из сумочки блокнот — что-то чиркнула там. И протянула мне вырванную страницу:
— Вот адрес. Значит, к девяти… Буду ждать!
Дом, в котором жила Ирина, был велик и напоминал муравейник; тут были длинные, путаные коридоры, множество дверей и беспрерывно снующие повсюду люди.
— Шумное у вас, Ирочка, жилище, — сказал я ей. — За одной дверью поют, за другой плачут. А где-то, слышно, целый оркестр грохочет.