«Куда идём? Какого хрена? Может, все эти командующие сами не знают?..»
Мысли о еде теперь сделались навязчивыми и вытесняли из головы всё остальное. Чтобы не думать об этом, Семён переключился на воспоминания о людях, оставивших светлый след в его жизни. Сначала в памяти возник политрук Нарожный, и вспомнилась фраза, которую он однажды произнёс:
— Каждый человек должен жить для какой-то такой цели, за которую не страшно и помереть. Я так думаю, что для того нам разум и дан, чтобы это понимать…
Нарожный видел смысл своей жизни в том, чтобы служить Родине, охранять её границу, и, наверняка, готов был ради этого погибнуть. И он погиб как настоящий офицер, сражаясь с басмачами.
А потом мыслями Семёна всецело завладела очаровательная девушка Надя, волнительно и красиво читавшая в клубе, перед отправкой дивизии на фронт, пронзительное стихотворение Константина Симонова «Убей его!»>[36]
Если ты не хочешь отдать
Ту, с которой вдвоём ходил,
Ту, что долго поцеловать
Ты не смел, так её любил,
Чтобы немцы её живьём
Взяли силой, зажав в углу,
И распяли её втроём
Обнажённую на полу,
Чтоб досталось трём этим псам,
В стонах, в ненависти, в крови,
Всё, что свято берёг ты сам,
Всею силой мужской любви…
Да, тогда, на выступлении рабочих Златоустовского инструментального комбината, эти строки, произнесённые Надей, поразили Семёна в самое сердце. Позже он пытался выучить всё стихотворение, но запомнились только отдельные четверостишья.
Так убей же немца, чтоб он,
А не ты на земле лежал,
Не в твоём дому чтобы стон —
А в его по мёртвым стоял…
Когда он мысленно произносил эти строки, то ощущал в душе нечто невообразимое. Это была настоящая буря чувств: ненависть к захватчикам, нежность к любимой девушке и щемящая жалость к родной земле, которую оскверняет враг.
Так убей же хоть одного!
Так убей же его скорей!
Сколько раз увидишь его,
Столько раз его и убей!..
* * *
Полк сделал очередной короткий привал. Рядовые и офицеры сидели и лежали прямо на снегу, повернувшись спинами к ветру и собираясь с силами.
Семён тоже сидел в сугробе, натяигув клапан шерстяного подшлемника до самых глаз, и смотрел на простирающееся во все стороны поле, над которым безудержно буйствовали снежные клубы и завихрения. От вида этого неистовства пурги сама мысль о том, что надо идти дальше, казалась дикой и безумной.
— Слышь, Сеня, как думаешь, до фронта мы когда-нибудь дойдём? — спросил сидевший рядом Потапов. — Или будем так топать до самого Берлина?
Отвечать не хотелось, потому что для разговора требовалось дополнительное усилие. Семён чувствовал, что его одолевает сон, наваливается всей своей неподъёмной тяжестью, закрывает глаза и ввергает в сладкое небытие.